Книга Вернуть отправителю, страница 21 – Виктор Венцель

Луна почти не давала света, когда Клеменс, дрожа всем телом не то от холода, не то от волнения, начал выводить вслепую первые буквы.

Под потолком горела тусклая желтая лампочка. Одинокая, засиженная мухами, на длинном тонком шнуре. Дрожащий слабый свет не мог осветить помещение целиком, и теперь порожденная им толпа теней, засела в углах камеры, словно выжидая момента напасть. Сквозь проржавевшую решетку, заменявшую собой левую стену, пробивалось бледное оранжевое свечение сигнальной лампы. Кажется, ее не выключали ни днем, ни ночью, но за бесконечность лет в тюрьме, Клеменс привык к ней точно так же, как к жесткой койке, сырым каменным стенам и запаху гнили. Он заморгал, приложил ладони к глазам, прогоняя сонливость, тихо пробормотал проклятье. Настолько глупое и бессвязное, что сам не понял ни слова.

«Все же уснул, — подумал он, внезапно разозлившись на самого себя, — Но почему я решил не спать? Что такого случилось вчера?»

Ответ на этот вопрос он так и не смог отыскать в голове. Проклятая память снова вставляла палки в колеса. Клеменс был уверен, что во всем виновата настырная пористая темнота, царившая на первом этаже изоляционного корпуса. Если такой мрак стоит на всех уровнях, страшно представить, что происходило на девятом этаже, глубоко-глубоко под ним, куда уходила ржавая старая лестница. Темнота забиралась в углы камеры, таилась под койкой, заполняла трещины и пробоины в стенах, выплескиваясь оттуда маленькими лужицами и стекая узкими ручейками. Клеменс был уверен, что сможет набрать ее, как воду, в ладони и та не убежит через пальцы — настолько она была густая и плотная. Именно эта темнота царила в его голове, и была она в сотни раз темнее сумрака вокруг — даже аварийная лампа не могла рассеять ее до самого конца. Что уж тут говорить про блеклый электрический свет, который всегда казался ничтожным и слабым.

Клеменс лежал на спине, ощущая всем своим существом темноту и холод плесневелых скользких стен. Вероятно, недавно выпал первый снег и теперь ледяное крошево сыпалось прямо через трещины между камней, сковывая влагу на полу в скользкий голубоватый панцирь.

Клеменс завозился на месте, пытаясь удержать мысли в голове, со стоном сел, не опуская рук, словно опасаясь, что разум рассыплется на куски и крошево, как высохший песок. Идеи вспыхивали и гасли, словно звезды в небесах. На какую-то секунду Клеменс задумался над тем, что давно перестал различать ночь и день, и как давно видел лунный и солнечный свет. Когда последний раз, их, заключенных, выводили на прогулку? Кажется, это было вчера. Или позавчера. А быть может, даже сегодня.

Клеменс потряс головой, и морок нехотя отступил. Он рискнул открыть глаза, огляделся кругом, снова крепко зажмурился, не позволяя ужасу взять над собою верх. Ужас было единственным чувством, которое он ощущал, просыпаясь в этих стенах. Дело было не в тюремной камере, не в холоде и не в сырости, и даже, не в темноте. Ужас исходил от полного непонимания ситуации и атрофированной памяти, все больше напоминающей умирающего калеку. Сколько лет уже он в этой тюрьме? Пять? Шесть? А может быть, даже больше.

Клеменс глубоко вздохнул, пытаясь справится с паникой, медленно выдохнул, поежился от холода. Интересно, в какой еще тюрьме мира, кроме ликвидационно — исправительных мест Берлина, есть еще такие условия. Вопрос сам по себе был чистой риторикой — обойди хоть всю Германию, но места чудовищнее найти будет непросто. Чтобы загреметь за решетку в этом заведении следует быть настоящим монстром и совершить что-то поистине страшное. Почему его, Клеменса Тиштеля направили сюда, понять было невозможно. Клеменс помнил аварию — кажется, разогнался на трассе слишком сильно и влетел лоб-в-лоб с идущей на встречу машиной. Обошлось без жертв, даже без реанимации и госпитализации, но видимо у ребят были знакомые в суде, вот и решили сгноить его здесь. Никакое преступление не заслуживает такой участи, часто размышлял Клеменс, привалившись к каменной стене своей камеры.