Книга Тысячи осеней. Том 1, страница 187 – Мэн Сиши

— Настоятель Шэнь поистине пользуется заслуженной славой! – и засмеялся. – Сегодня мне недосуг потешиться с вами, но как-нибудь в другой раз я попрошу снова преподать мне урок! А пока разрешите откланяться!

Отдав противнику должное, Дуань Вэньян тут же исчез. Остановить его не могли при всем желании. Даром что этот человек из тюрок, его легкая поступь была стремительна и совершенна, пускай и своеобразна. И никто бы не посмел утверждать, будто узнаёт эту необычайную поступь и все прочие движения. Откуда она взялась? Кто ей учит? Неизвестно.

Шэнь Цяо и не подумал за ним гнаться, а отпустил на все четыре стороны. Теперь он был единственным в цзянху, кому довелось сразиться и с Кунье, и с Дуань Вэньяном. Сам он отчетливо понимал, что, если бы его не предали и не отравили, Кунье бы никогда не поверг его, и дело не в том, что тюрок так плох. Просто Шэнь Цяо в расцвете сил был ему не соперник. Дуань Вэньян же был гораздо сильнее. Он видел это благодаря своим знаниям и опыту, которые, в отличие от прежней мощи, никуда не делись. В то же время боевое искусство Дуань Вэньяна искренне поразило Шэнь Цяо: он находил его ужасающе сильным, притом мощь эта была бесконечна. Несмотря на то, что Шэнь Цяо как будто постепенно одолевал его, на деле он не мог даже нащупать пределы Дуань Вэньяна. Если бы схватка между ними затянулась, Шэнь Цяо, словно стрела на излете, вне всяких сомнений, проиграл бы. Повезло, что Дуань Вэньян предпочел прервать бой и поспешно удалиться.

Когда тюрок скрылся, Шэнь Цяо остался стоять на прежнем месте, едва переводя дух. Все улеглось, и он обнаружил, что «намерение меча» отняло у него почти всю накопленную ци. От этого Шэнь Цяо взяла страшная слабость, ноги еле держали его. Осознав, как ему худо, он про себя горько усмехнулся.

И тут к нему подошел Ли Цинъюй.

— Настоятель Шэнь, – позвал юноша.

Шэнь Цяо без всяких просьб протянул ему меч Осенние воды, чью рукоять сжимал до сих пор, и вежливо произнес:

— Премного благодарен, молодой господин Ли, за то, что одолжили мне меч. Жаль только, я слишком слаб и лишь опозорил добрый клинок.

Ли Цинъюй спокойно принял его и как будто между прочим заметил:

— Не принимайте близко к сердцу мои сегодняшние слова, я наговорил лишнего.

Очевидно, юноша не отличался уступчивым нравом. Судя по всему, он не привык снисходить до извинений. Даже его слова раскаяния прозвучали сурово и холодно.

Но Шэнь Цяо на это лишь улыбнулся:

— Молодой господин Ли, вы очень добры ко мне. Если бы не ваш меч, боюсь, я бы уже, бездыханный, лежал на этом самом месте.

Из-за того, что Шэнь Цяо обычно видел плохо и лишь смутно различал общие очертания предметов, со временем у него вошло в привычку щуриться, когда нужно было разглядеть людей или обстановку. В тот момент его тусклый взгляд казался безжизненным, сами глаза – как будто подернутыми поволокой, которая тускло мерцала на свету. Заметив недуг, собеседники невольно жалели Шэнь Цяо и горестно вздыхали.

Но Ли Цинъюй, внимательно поглядев на Шэнь Цяо, вздыхать не стал, а вдруг выдал:

— Если вам негде преклонить голову, это легко поправить. Храм Чистого Ян всегда примет вас. Вам незачем мыкаться по белу свету и жить из милости у тех, кто вам не по нраву.

К тому времени к ним уже присоединился Су Цяо, и он, заслышав эти слова, страшно удивился. В храме Чистого Ян все адепты знали: у младшего брата по учению нрав суров, что горы, и холоден, что железо, и ничего, кроме боевых искусств, он не уважает. С некоторой теплотой Ли Цинъюй, быть может, относился лишь к своему наставнику да к соученикам. Никогда прежде Су Цяо не видел, чтобы его шиди пожалел хоть кого-нибудь или подбодрил, не говоря уже о том, чтобы любезно пригласить в храм Чистого Ян пожить немного. Кто бы мог подумать, что он проникнется таким уважением к Шэнь Цяо и окружит своим вниманием? И это его, совершенного незнакомца!