Книга Тысячи осеней. Том 1, страница 169 – Мэн Сиши

Ее рассказ привел сыновей в крайнее замешательство. Су Вэй и Су Цяо и знать не знали, что их матушка пережила такие великие события.

Тем временем госпожа Цинь обратилась к Дуань Вэньяну:

— Перстень на моей руке – действительно наследие Хулугу, то самое, что я принесла на Центральную равнину. Однако прошло столько времени, а Хулугу так и не послал за ним. Отчего же теперь, спустя тридцать лет, тюрки о нем вспомнили?

На это Дуань Вэньян спокойно ответил:

— Такова последняя воля моего учителя на смертном одре. И ученику надлежит ее исполнить.

Узнав эту весть, госпожа Цинь еле заметно вздрогнула, и все же на ее лице можно было прочесть, что она ожидала подобного исхода. Воцарилось долгое молчание, прерванное бормотанием госпожи Цинь:

— Вот как… Вот как!

Дуань Вэньян не преминул воспользоваться случаем и напомнить о себе:

— Раз госпожа Цинь во всем созналась, наше дело легко уладить. Прошу, передайте перстень мне, дабы я исполнил последнюю волю учителя.

Едва договорив, он как будто вспомнил о чем-то еще и стал глядеть по сторонам, высматривая кого-то из гостей, пока его взгляд вдруг не остановился на Шэнь Цяо. Не долго думая, Дуань Вэньян обратился к нему, как будто только что заметил:

— Настоятель Шэнь! Какая встреча! Оказывается, и вы здесь! Могу ли я затруднить вас просьбой стать свидетелем при передаче перстня?

Изумленные гости разом повернулись к Шэнь Цяо, однако тот ничуть не смутился и остался совершенно спокоен:

— Боюсь, вынужден разочаровать брата Дуаня, я больше не настоятель.

То, что Дуань Вэньян узнал Шэнь Цяо, когда другие находили его незнакомым, объяснялось очень просто. Дабы бросить вызов ученику Ци Фэнгэ, Кунье послал с письмом на Сюаньду именно Дуань Вэньяна, которого и принял Шэнь Цяо, потому-то тюрок знал его в лицо. Тогда закономерно спрашивается, отчего же сам Дуань Вэньян, приходившийся Кунье шисюном, не вышел против горы Сюаньду, но и на это есть простое объяснение. Дуань Вэньян, даром что примкнул к тюркам, по крови был ханьцем, а значит, в глазах тюрок само происхождение Дуань Вэньяна ставило его ниже Кунье. Вот так и вышло, что из этих двоих выйти от имени учителя мог только Кунье. Впрочем, истинное положение вещей мало кто знал.

Выслушав ответ Шэнь Цяо, Дуань Вэньян рассмеялся:

— Настоятель Шэнь поистине великий отшельник! Даже посреди мирской суеты остается верен себе! Что ни говори, но в нравственной чистоте и добродетели храм Чистого Ян никогда не достигнет высот горы Сюаньду! Однако меня мучит один вопрос: отчего вы явились на торжество от имени Янь Уши, главы неправедной Чистой Луны? По цзянху ходят слухи, будто бы вы стали с главой Янем прямо-таки неразлучны! Неужто они правдивы? И вы с главой Янем так близки?

Никто из гостей и подумать не мог, что, придя на пир в дом Су, станет свидетелем даже не одного, а целых двух представлений! Собравшиеся тотчас загудели, взоры их сошлись на Шэнь Цяо. На кого ни взгляни – всяк находится в полнейшем изумлении. Даже Пулюжу Цзянь, сидевший рядом с Шэнь Цяо, в потрясении обернулся к нему.

Гости знали, что поединок с Кунье закончился для Шэнь Цяо поражением. Но мало того – он сорвался с пика Полушага и с тех пор бесследно исчез. Его не могли найти ни живым, ни мертвым, хотя, казалось бы, для этого перевернули каждый камешек. Многие предполагали, что, не стерпев такого позора, Шэнь Цяо решил не возвращаться на гору Сюаньду, а, затаившись и скрыв свое имя, удалился от мирской суеты и стал отшельником. Никто и предположить не смел, что Шэнь Цяо вдруг объявится в Северной Чжоу, на пиру именитого господина Су. И особенно, быть может, не ожидал Ли Цинъюй. Он пристально вглядывался в Шэнь Цяо, и на его лице читалось нескрываемое разочарование.