Книга Мизанабим, страница 22 – Дарья Райнер

— Никаких «но». Знаешь, как у нас говорят? Голодного песнями не кормят. А мы на тебя набросились сразу, что да как… Не подумали о главном, сами-то привыкли.

— Не есть?

— Ну как… Один раз в день сойдёт. Раньше бывало, что и пиры закатывали с хорошей выручки, после праздников и городских гуляний, а сейчас одно слово – мрак. Живот втянул и на боковую.

Нура вглядывается в его лицо; тени от зажжённого огонька пляшут на коже.

— Вы гроба… грабители? – выговаривает с трудом. – Я просто пытаюсь понять.

Широкая улыбка Карпа исчезает.

— Забудь это слово. Грабят лангусты, которые подчиняются Отшельнику; торгуют информацией удильщики, контрабанду перевозят угри, прислужники Мурены. Если хочешь, обратись к Сому, он изложит всю систему. Мы – сами по себе. Без «крыши» и процентов. Хотя… для тебя это пустые слова, верно?

Она кивает.

— Тогда поверь: мы не злодеи. Берём что плохо лежит, но только у тех, кто… ну, знаешь, не умрёт без последней галеты. Есть горожане, не считающие холы и не знающие, что творится за пределом Внешнего круга…

Из жестяной банки он извлекает лакомство: не столько сладкое, сколько солёное хрустящее на зубах. Что-то вроде подсушенного хлеба, нарезанного небольшими треугольниками. Нура подбирает крошки с пальцев языком.

— Младший не расстроится?

— Он рад, что нашёл тебя.

— Чьё это платье?

Карп усмехается и садится на край стола. Теперь их лица находятся на одном уровне – друг напротив друга.

— У нас сегодня разговоры по душам? «И сердца стук в полночную минуту откровений…» – он переходит на вдохновенный, но всё же дурашливый шёпот.

— Я не хочу себя чувствовать виноватой… перед Скатом и остальными, не понимая, за что.

— Ни за что. Он по жизни говнюк. Но раз уж мы тут… – Он болезненно дёргает щекой и опускает взгляд. – Её звали Невеной. По-нашему – Умброй. Без неё тут стало не так… Плохо. – Красноречие Карпа растворяется, подобно соли в морской воде, и слова подбираются с трудом. – Сом называл её сердцем Братства; Ёршик души не чаял, а Скат… Он был недалеко от площади, когда жандармы начали расстреливать заражённых. Толпу оттеснили, и она не вернулась к нам… домой.

— Ка та’эр саат-ши.

Он поднимает бровь.

— Ты просил научить тамерийским словам. Это выражение сочувствия. Если дословно, то «беру боль из твоего сердца».

— Ничего себе! Бездушное «прости» на имперском не сравнится. – Улыбка выходит грустной. – Мы предпочитаем не говорить об этом. Просто на будущее, чтоб ты знала.

— Хорошо, я поняла.

На дне банки остаётся два хлебца, когда Карп возвращает её на место.

— Мы с тобой соучастники преступления, мона Веснушка. Пора заметать следы, а после – в кровать!.. Как-то двусмысленно прозвучало. Я хотел сказать «в кровати», но ты не обращай внимания, язык мой – враг мой. Не ведает, что творит. Живёт своей жизнью. Если надо туда, – он кивает в направлении дверцы, ведущей из кухни к отхожему месту, – я провожу.

Нура качает головой. Хочет ответить, но протяжный звук раздаётся снаружи. А затем – голоса. Люди за стенами Крепости.

— Плохо дело, – выдыхает Карп. – Гиены пришли.

Весь перепачканный паутиной, он стоит на коленях. Роет ямку для мёртвой птицы. Зря платок развернул, не сразу догадался, что передал ему Сом. Послание от плеснявки.