Книга За солнцем, страница 225 – А. Кластер

Значит, остался только один способ позвать.

Анкарат потянул меч из ножен, но чужой Правитель остановил:

— Для твоих ритуалов ведь нужен ещё кое-кто. Необязательно. Но я слышал, будто с ним всё проходит лучше. Повысим шансы. Правильно говорю?

Он рассуждал об оживлении своей земли как о торговом сговоре. Анкарата мутило. Может, лучше было сразиться. Неважно, чем бы закончилось. Лишь бы не участвовать в планах этого человека. Может, не поздно сразиться сейчас?

Колдуны вновь расступились, и в круг напротив Анкарата втолкнули Гриза.

Теперь – поздно.

Гриз зацепился за Анкарата взглядом, узкие губы дрожали, пальцы вязли в густом, застоявшемся воздухе. Печать на его запястье вспыхивала сквозь рукав.

«Мы здесь многое знаем о разных печатях».

Голос чужого Правителя всё звучал:

— Твой друг ведь из древнего народа?.. Пусть поможет.

Анкарат видел: Гриз сразится с ним рядом, погибнет с ним рядом, если Анкарат так решит. Но надеется, что найдётся другое решение.

Что же. Остаётся только его найти.

Вытянул меч из ножен – знак Пути полыхнул живым, ярким светом.

И ещё ярче сверкнула кровь. Ярче пламени, с пламенем слитная, побежала по трещинам мёртвого камня, те заполнялись, алели. Когда-то в лечебном покое Анкарат увидел во сне Город Старшего Дома: перехлёст жил, искры узлов, живая, раскалённая карта.

И сейчас, напитываясь его кровью, сердце чужого города обращалось такой же картой.

Потёк вокруг ритуальный заговор, медленный и глубокий. От ладоней Гриза заструились нити, переплетаясь новой судьбой. Где-то на глубине искра подземного солнца вспыхивала, звала.

Дальше.

Дальше.

И дальше.

Неважно. Всё это неважно.

Кровь проникала всё глубже в камень, но сердце города только глотало её, уходящая жизнь не заполнялась новым голосом, новым смыслом.

Но всё-таки сердце это было живым.

Тёмный сгусток на глубине, запечатанный камнем, истощённый, давно себя позабывший. Не Проклятье, не Благословение, даже не жизнь. Больше не жизнь. Память этого существа просачивалась сквозь трещины самоцвета, безголосая, лишённая воли.

Больше я не живу.

Зачем ты пришёл?

Тоже исчезнешь.

Они тебя заберут. Всё заберут. Меня тоже заманили в ловушку и запечатали здесь. Лишили пути. Увидишь: с тобой будет так же.

— Нет, – сиплый, сорванный голос толкнулся, увяз в плотном воздухе, окрасился кровью, – моя воля сильней.

Отсюда есть Путь.

— Именно так, – отозвался чужой Правитель, – ты справишься. Тебе ведь хочется жить? Пусть наше сердце тоже захочет.

Заткнись. Заткнись, или убью тебя.

Убью.

Ярость затмила мир, кровь полыхнула – и глубина самоцвета дрогнула, окрасилась алым.

В этой ярости чёрным росчерком проступила жизнь города за стенами лабиринта, в домах, обведённых мертвенным светом. Безвольные лица, пустые глаза. Зацикленные движения. По рубленым улицам Изумрудной Печати, по квадратным его углам, по роскошным комнатам дворца и закоулкам окраин бродила хворь. Перегрызала связь людей с подземным солнцем, выпивала суть их жизни. С каждым оборотом становилась сильнее. Пройдёт десять лет или тридцать – и Печать опустеет. Путь здесь закончится навсегда. Усталость от Пути обратится бездонным сном, а сон – смертью. Всё остановится.

Среди чужих выцветающих лиц, среди зачернённых безволием глаз мелькнуло одно, знакомое с детства. Заветренные губы, растерянный взгляд – Ским, это Ским, она заболела, когда Кшетани бросил её и сбежал.