Книга Босс в Тундре. Минус 40 и без плана Б, страница 61 – Елена Львова

Я убираю телефон и смотрю на пса.

— Ты слышал? Тебе нельзя в тепле. Биоритмы, понимаешь.

Байкал вздыхает снова, на этот раз громче. Оскорбленно.

Я встаю, натягиваю штаны, доху, и мы выходим во двор. Мороз хватает за щеки сразу, без предупреждения. Байкал деловито трусит к вольеру, но у входа оборачивается и смотрит на меня с укоризной. Мол, предатель.

— Я корм дам, — обещаю я. — Самый лучший корм. Ирландский, между прочим.

Он величественно удаляется в вольер, давая понять, что ирландский корм — это, конечно, хорошо, но осадочек остался.

Я насыпаю ему полную миску, ставлю внутрь. Байкал подходит, обнюхивает и вдруг исчезает в будке. А через секунду появляется снова с палкой в зубах.

Большой, тяжелой палкой, которую он принес и положил прямо к моим ногам.

— Нет, — говорю я.

Он садится. Смотрит.

— У меня нет времени.

Смотрит. Палка лежит у моих ног, как символ вечности и собачьей преданности.

— Я спать хочу, — пытаюсь я.

Он кладет голову на лапы прямо на палку. Глаза грустные, как у брошенного щенка, только умноженные на центнер веса.

Я вспоминаю Цербера. Мой лысый кот никогда не приносит палок. Он вообще ничего не приносит, кроме чувства собственного превосходства. Максимум, может сесть на клавиатуру, когда я работаю. И все. Никаких требований, никаких намеков, никакой этой… вовлеченности.

Я вздыхаю. Поднимаю палку. Размахиваюсь и кидаю в сторону сугроба.

Байкал срывается с места так, что снег взлетает фонтаном. Летит, проваливаясь, выныривая, и через десять секунд возвращается, счастливый, с палкой в зубах. Кладет снова. Смотрит.

— Ты издеваешься.

Палка летит снова.

И снова.

Где-то на пятом броске я замечаю, что улыбаюсь. Глупо, широко, как ребенок. Байкал носится по двору, разбрасывая снег, ловит палку на лету, приносит и снова смотрит этими своими глазищами, в которых плещется вся тайга.

— Ладно, — говорю я, когда легкие начинают гореть от мороза, а пальцы немеют. — Последний раз.

Кидаю палку далеко-далеко, почти к самому забору. Байкал летит за ней, исчезает в сугробе, а я разворачиваюсь и быстро, почти бегом, ныряю в дом.

Закрываю дверь и прижимаюсь к ней спиной. Сердце колотится, на губах все еще дурацкая улыбка.

За окном Байкал сидит с палкой и смотрит на дверь. Ждет.

— Извини, друг, — шепчу я. — У меня тоже биоритмы.

Стягиваю доху, иду на кухню, ставлю чайник. Байкал все еще сидит у вольера и смотрит на дверь. Я машу ему рукой из окна. Он не отвечает — делает вид, что обижен, но хвост, кажется, вильнул. Улыбка не сходит с лица. Я наливаю чай и смотрю, как за окном медленно светлеет небо.

Здесь, в Якутии, рассвет похож на обещание — тягучий, неспешный, будто сама природа не торопится просыпаться. Минус тридцать пять, ветра нет, снег искрится в свете уличного фонаря. Красиво. Даже не верится, что еще неделю назад я задыхался в московской пробке.

Байкал досыпает около вольера. После утренней эпопеи с палкой он сдался и теперь лежит, изредка подергивая лапой, наверное, во сне все еще носится с палкой.

Я делаю глоток чая. Телефон на столе вибрирует коротко, один раз — сообщение.

Общий чат. «Круг шести».

Я открываю.

Костя: «Парни, меня выдвигают на выборы.»

Я замираю с кружкой у губ. Смотрю на экран. Потом перечитываю.

Выборы. Костя. Тот самый Костя, который в институте спал на лекциях по политологии, потому что его «бесили эти игры для взрослых дядь».