Книга Вот и я, Люба!, страница 131 – Мара Евгеника

— Упс, давай без этой ненужной нашим детям дуристики. Мы им дадим традиционные ценности. Вырастут уж сами определятся с этой мультикультурностью. Хорошо? — обозначая свою отцовскую позицию, Степушка склоняется к моему животу, целует его и щекочет, зная, что наши пупсики остро реагируют на этот его жест.

Малыши начинают активно шевелиться и бултыхаться. Я сначала хмыкаю, а потом от души хохочу, потому что мне щекотно.

— Родинки мои, вы папку вашего слышите? Сыграем в угадай пол. Говорю мальчик, отзываемся одним толчком. Произношу девочка — два толчка.

Игру Степушки с малышами прерывает звонок его телефона. На экране вижу "Николай Игнатьев". Степан просит меня извинить его, принимает звонок и отходит. Возвращается совершенно загадочным.

— Любаша, что с лицом, почему в глазах появилась тревога?

— Что случилось, Степа? Чего Николай звонил? Напоминаю, ты обещал мне, что больше никаких командировок. Ты только наш с детьми, — начинаю говорить срывающимся голосом.

— Любушка, Степан Герман умеет держать свое слово. Тем более, что его герман-родинки вот. Любушка, успокойся. Вот она моя родина! — оглаживая и целуя мой живот, произносит Степан.

Сквозь приятный морок сна ощущаю терпкий древесно-табачный запах парфюма своего мужа и влажные прикосновения к своей руке.

Приоткрыв глаза, вижу Степушку. Он смотрит на меня влюбленным взглядом.

— Вот, все равно, как настоящий разведчик, просочился к тебе, незаметно, — легко чмокнув меня в щёчку, шепчет мой невозможный муж. — Подумал, вдруг ты писать захочешь, а утку подать некому будет.

Слушаю Степу, а в душе цветы радости и счастья распускаются и становится горячо.

От внутреннего тепла снова хочется прикрыть глаза, но тут меня пробивает резкая боль. Я от неё кривлюсь и вскрикиваю. Степан напрягается.

— Что, милая, началось, да? Все, все, любимая, бегу за врачами. Дыши, как нас с тобой учили на дыхательной гимнастике. Сейчас вернусь, будем вместе дышать.

Так мы вместе с моим мужем и дышали время схваток, а потом и родов.

— Степа, я тебя очень прошу, выйди. Ой, ой, уф, уф! Посиди, пожалуйста, в коридоре. Ох, ох, фух, фух, фух, — до начала родов несколько раз под всякими предлогами и вескими аргументами пытаюсь убедить мужа своего покинуть родзал. — Родной мой, если любишь меня, уй-йю-юй-й, уйди. Это некрасивая процедура. Многие мужчины потом к женщине, ай-йай-йай-й, притронуться не могут. Ну же, милый, сделай так, как я тебя прошу. Уф, уф, уф, уф.

Достучаться до Степана оказывается просто невозможно. Вероятно легче сдвинуть гору с места, чем поколебать решение моего мужа.

— Люба, ты прекрати говорить чепуху, держись за руку мою и дыши вместе со мной. Боятся слабаки и рохли. К женщинам своим перестают прикасаться ушлепки слабоумные. Я стою за твоей головой, что там врач колдует, не вижу, — басит муж мой в ответ на мои слова. — Твоя задача дышать правильно и тужиться. Давай, Любаша, не халявь. Ещё, милая, ещё немного. Ух, ты! Вижу малыша нашего. Любушка, девочка. У нас девочка. Ой, а хорошенькая какая, даже щекастенькая. Маленькая только, вроде, очень.

После рождения девочки второй пупсик дал мне целых пятнадцать минут отдыха. Наш "ленивец" оказался мальчиком. Хоть он и был крупнее своей сестры, родила я его значительно легче.