Книга Без твоей любви этот мир не для меня, страница 90 – Мара Евгеника

Расценив мое молчание по-своему Бестова задает вопрос:

— Скажите, как вы сами понимаете ситуацию измены?

— Не знаю, — отвечаю дерганно. — Но… знаю, что не могу его простить. Он меня предал.

— Давайте поищем первопричину. Как вы сами думаете: почему это произошло?

— Может устал, — выдыхаю то, что занозой сидит в голове. — Устал. От меня. От моих истерик.

И внутри меня что-то щёлкает, словно я нашла «болевую точку»…

Марина

Еду домой после психолога. В голове — каша. В душе — раздрай. Сжимаю руль, смотрю на дорогу, но мысли далеко. Там, где мои дети. Там, где он.

И вдруг — звонок.

Смотрю на экран — Савва.

Фотография, которую я делала в прошлом году на море. Мамонтов с Машкой на руках. Дочуринка ещё маленькая, смеётся, вцепившись в его волосы.

Моё сердце начинает колотиться как бешеное. Кусаю губу, чтобы не разреветься. Принимаю звонок.

— Савва! — кричу на всхлипе. — Савва! Как ты мог? Как ты мог со мной так поступить? Как ты мог украсть моих детей?

— Здравствуй, любимая! — спокойно и ровно отвечает мой «бывший». — Ты что, в машине?

— Да, в машине. Еду домой. От психолога, — кричу, осознавая, что снова впадаю в неуправляемую истерику.

Но… ничего не могу с собой поделать. Эмоции накрывают с головой.

— Сдай на обочину, — говорит Мамонтов совершенно спокойно, но твердо. — Найди карман. Или я сейчас отключусь.

Ищу место, останавливаюсь.

— Как ты мог, мерзавец? — кричу, захлёбываясь эмоциями. — Как ты мог украсть моих детей?

— Я не крал наших детей, — жёстко продолжает говорить Савка. — Мы просто улетели на время. Нам обоим нужно выдохнуть и подумать. Иначе мы взорвёмся, Мариша. Оба взорвемся…

— Подумать?! Мерзавец! — кричу, потому что эмоции переполняют меня. — А если бы... Всхлипываю, теперь уже не сдерживая себя.

— А если бы… я вышла в окно? А если бы я дёрнулась? — как заезженная пластинка повторяю те же самые фразы, что и у психолога. — Ты подумал о этом?

Говоря через слезы, слышу, как Мамонтов дышит. Тяжело, размеренно. Как будто сам с собой борется.

— Да. Подумал.

— И?

— Я был уверен на сто процентов, что с тобой ничего не случится. Ты слишком любишь жизнь. Ты слишком любишь детей. Ты слишком любишь себя.

— Мерзавец… Подумал он… Бред…Бред…Бред, — волю, но уже не рыдаю. — Что б тебя…

Договориться не успеваю, потому что меня обволакивает нежность его бархатистого голоса.

— Маришка… Мариша… Маринуся…

Савва делает паузу.

— Я очень люблю тебя… Ты моя жизнь… Ты мой воздух… Я думаю о тебе двадцать четыре на семь…

— Ага… так думаешь, что сначала хотел меня взять с собой, а потом передумал? Да? — произношу капризно, как в детстве, когда он несёт портфель соседке, потому что она руку сломалась, а я свой тащила сама.

— Да, — голос Мамонтова становится тише, он говорит почти шёпотом. — Ты всё верно понимаешь. Хотел… Но… утром, когда ты спала, а я смотрел на тебя, решил, что тебе нужно побыть одной. Просто побыть одной.

— А если я не хочу быть одна? — шепчу, чувствуя как слёзы текут по щекам, но я не вытираю их. — А если я не могу быть одна? А если...

— Марина, — перебивает меня Савка спокойно, но твёрдо. — Послушай. Внимательно. Не перебивай.

Я замолкаю. Вытираю слёзы тыльной стороной ладони.

— Я люблю тебя, — говорит он. — Я очень сильно люблю тебя. У нас всё хорошо. Дети здоровы.