Книга Без твоей любви этот мир не для меня, страница 79 – Мара Евгеника

Экономка смотрит на меня с сожалением.

— А дети? Дети как могли? — спрашиваю сама у себя, чувствуя себя преданной и обманутой.

— Дети? Детвора нормально. Вещи резво собирали, — добавляет экономка, пожимая плечами.

У меня ноги подкашиваются.

В голове каша из мыслей и вопросов.

Савва улетел вместе с детьми, не сказав ни слова и не предупредив.

В записке написано: «Уехал к детям».

Не с детьми, а к детям…

Но почему не спросил меня?

Почему с собой забрал всех? Почему не оставил хотя бы одного? Машу. Она же маленькая. Ей мама нужна.

— Спасибо, Нина Петровна, — выдавливаю я из себя. — А…

Хочу спросить еще и про Ваню, но останавливаюсь, потому что давлю этим вопросом.

— Вы свободны сегодня. Завтра тоже отдыхайте. Я позвоню, как будете нужны…

Экономка смотрит на меня озадаченно.

— Марина Вадимовна, вы уверены, что можете в доме быть одна. А если вам помощь потребуется, — уточняет экономка, вглядываясь в мое лицо. — Я могу остаться. Савва Андреевич мне заплатил вперед за две недели.

— Нет.., — выдыхаю, зажимая внутренний нерв. — Сама справлюсь. Мне надо побыть одной…

Нина Петровна кивает, собирается и уходит.

Я остаюсь одна в пустом доме.

Прохожу в гостиную, сажусь на диван.

В доме тихо — так тихо, что звенит в ушах. Включаю телевизор — просто чтобы был звук. Белый шум. Заглушает пустоту.

Достаю телефон. Набираю номер Саввы.

Абонент недоступен.

Славы, Ии, Платона, Марка — все недоступны.

Он отключил все телефоны. Все. Намеренно.

Смотрю на экран. На фото Саввы с детворой, которую я сделала год назад, когда мы ездили во Вьетнам на серфинг.

Снова думаю. Мамонтов уехал. Увёз детей. Не сказал куда. Не сказал надолго. Оставил меня одну.

Сначала приходит растерянность. Потом — страх. А потом — паника. Настоящая, животная паника, которая поднимается изнутри, захватывает горло, сжимает сердце.

Я знаю, что если дети с Саввой, то с ними будет всё в порядке.

Мамонтов — хороший отец. Он никогда не даст их в обиду.

Будет их кормить, поить, укладывать спать, читать сказки.

Будет заботиться о них так же, как я. Даже лучше. Потому что он спокойный, уравновешенный, он не срывается, не кричит, не бьёт посуду.

Но...

В голову лезут мысли. Одна страшнее другой. Самолёт мог упасть. Машина могла попасть в автоаварию. Дети могли заболеть. Кто-то мог потеряться. Савва мог...

— Нет. Не надо. Господи, да где же они! Пусть все будет хорошо. Пусть все будут здоровы. И даже нагуляш, — стону, запрещая себе думать о плохом.

Но… Мысли всё равно лезут. Они просачиваются сквозь запреты, сквозь самоуспокоение, сквозь попытки занять себя чем-то. Они жгут изнутри.

Сижу на диване, сжимаю телефон в руке и чувствую, как нервы натягиваются до предела. Ещё немного — и лопнут.

Вспоминаю нашу жизнь.

Не ту, что сейчас — больную, разорванную, полную слёз и обид.

А ту, что была раньше, когда мы были счастливы.

Пытаюсь себя отвлечь хорошими мыслями. Счастье. Какое оно было?

Закрываю глаза, и картинки накатывают одна за другой.

...Мне двадцать. Мы живём в съёмной квартире, едим макароны с тушёнкой, считаем копейки до зарплаты. Но…

Вечером Савва обнимает меня, и я чувствую себя королевой.

Любимый говорит: «Мариш, мы всё построим. Я тебе обещаю».

И я верю, потому что он никогда не обманывал.

...Мне двадцать восемь. Мы строим дом. Я в каске, с рулеткой, ругаюсь с прорабом.