Книга В тисках чужого выбора, страница 8 – Светослава Левкой

Свет гаснет. В темноте комнаты повисает тишина — не та привычная, домашняя, а тяжёлая, ощутимая почти физически, будто в воздухе между ними натянули невидимую нить.

Вера слушает его дыхание — сначала неровное, потом медленно выравнивающееся. Она не уверена, спит он или просто лежит так же неподвижно, как она сама, глядя в темноту.

Держать эту стену оказывается куда труднее, чем построить её. Выложить подушки в ряд заняло несколько минут. А вот лежать теперь так — не поворачиваясь, сдерживая порыв придвинуться ближе, — требует сил, которых у неё почти не осталось после этого дня.

Это не месть. Об этом она думает отчётливо, будто отвечая кому-то невидимому, кто мог бы её в этом обвинить. Это единственный способ остаться собой хотя бы до утра.

Она думает о том, сколько ещё таких ночей ей предстоит выдержать — неделю, месяц, до конца этого брака, каким бы он теперь ни оказался. Мысль эта не пугает так, как должна была бы; скорее отзывается тихой, упрямой решимостью: если уж выдерживать, то на своих условиях, за своей же выстроенной стеной, а не за той, что кто-то попытается выстроить вместо неё.

Она закрывает глаза, так и не повернувшись к нему, и долго ещё слушает в темноте его ровное, размеренное дыхание — и своё собственное, частое, сбивающееся, застрявшее где-то в горле.

Три дня проходят в холодном, вежливом сосуществовании — почти незаметно, если не считать того, что каждый час в этой тишине проползает в черепашьем темпе.

Дни растягиваются в вязкую, почти неразличимую массу, где утро от вечера отличается лишь светом за окном. Вера почти не выходит из комнаты — то лежит, глядя в потолок, то садится у окна, наблюдая, как меняется свет на лужайке, не в силах ни на чём удержать внимание дольше нескольких минут. Пытается читать — глаза скользят по строчкам, но смысл ускользает, будто буквы разучились складываться в слова. В один из дней вытаскивает из шкафа старый альбом с набросками — свои же эскизы за последние два года, — листает его без всякой цели, откладывает на середине, так и не поняв, зачем вообще брала в руки. Пробует навести порядок в ящике с нитками и пуговицами, рассортировать по цвету, — но бросает на середине, оставляя всё в ещё большем беспорядке, чем было. Несколько раз берёт в руки телефон, чтобы написать подругам, и каждый раз откладывает — не находит сил объяснять хоть что-то, даже самой невинной ложью «всё в порядке».

Марина Аркадьевна заглядывает к ней раз в день — коротко, ненавязчиво, приносит чай, который остывает нетронутым, произносит несколько тёплых слов и уходит, не настаивая на разговоре. Кажется, она понимает: сейчас Вере нужно просто пережить эти часы, а не проговаривать их вслух.

Сон приходит рывками, урывками, вязким, без ощущения отдыха.

На рассвете третьего дня Вера просыпается с абсолютно ясной, звенящей пустотой в голове — и с внезапным, почти паническим желанием сделать хоть что-то, что напоминало бы прежнюю жизнь. Впервые за эти дни спускается вниз к завтраку.

В первое утро после всего случившегося Никита ещё растерянно застыл над плитой, не понимая, куда делся привычный порядок вещей и его завтрак. Сейчас, три дня спустя, он просто молча берётся за сковородку сам — без удивления, с той усталой обречённостью, с которой человек повторяет то, что у него не выходит.