Книга В тисках чужого выбора, страница 22 – Светослава Левкой

— Как тебе? — Никита следит за её лицом с нескрываемым интересом, пока она пробует первый кусочек.

Вера прикрывает глаза на секунду, позволяя себе полностью раствориться во вкусе.

— Это... — она подбирает слово, — неприлично вкусно.

— Значит, я не зря целый час читал отзывы в телефоне.

— Ты выбирал ресторан заранее? — она удивлённо поднимает бровь.

— Конечно, — он пожимает плечами, будто это самая естественная вещь на свете. — Я не хотел рисковать и вести тебя в первое попавшееся место.

Вера смотрит на него дольше, чем планировала. В этом жесте — заранее продуманном, тщательно подготовленном — есть что-то, что трогает её сильнее, чем она готова признать. Раньше забота выражалась подарками, деньгами, вещами. Сейчас — часом, проведённым за чтением отзывов о ресторане, лишь бы её вечер прошёл хорошо.

За десертом — воздушным шоколадным муссом с ноткой апельсина — разговор снова петляет между лёгким и личным. Никита рассказывает, каким несносным ребёнком был в детстве, как однажды разобрал отцовские часы, пытаясь понять механизм, и не смог собрать обратно. Вера смеётся, представляя маленького Никиту с отвёрткой и виноватым лицом.

— А отец что сказал?

Тень пробегает по его лицу — мимолётная, но заметная.

— Отец не любит, когда что-то ломается не по его воле, — говорит он тихо, и в голосе слышится что-то куда более взрослое, чем детская история про часы.

Вера не давит, не задаёт уточняющих вопросов — просто молчит рядом, позволяя этой теме уйти так же естественно, как пришла. Момент проходит, и Никита, будто стряхивая с себя тяжесть, снова улыбается, переводит разговор на что-то безопасное — на завтрашние планы, на то, что ещё стоит увидеть в городе.

Когда они наконец выходят из ресторана на уже совсем потемневшую улицу и двигаются в сторону отеля, Париж зажигает огни — золотистые, тёплые, отражающиеся в мокрой после недавнего дождя брусчатке. Они идут неспешно, уже не обсуждая ничего конкретного — просто идут рядом, иногда касаясь плечами друг друга.

На середине моста Вера вдруг останавливается, облокотившись на парапет, глядя на воду. Лёгкость вечера на секунду отступает, уступая место чему-то более взвешенному.

— Можно спросить серьёзно? — говорит она, не оборачиваясь.

— Да, конечно.

— Если бы я тогда не подошла к двери кабинета — сколько ещё ты собирался молчать? Неделю? Год? Всю жизнь?

Вопрос повисает между ними. Никита не спешит с ответом — любая красивая фраза сейчас прозвучала бы очередной попыткой уйти от прямого разговора, а она заслуживает не красоты, а правды.

— Не знаю, — говорит он наконец, честно, без прикрас. — Может быть, долго. Может, я бы всё откладывал, убеждая себя, что момент ещё не настал, что это только всё разрушит. Мне было бы удобнее молчать, чем взять на себя ответственность сказать правду и рискнуть увидеть, как ты уходишь.

— Значит, я узнала правду случайно. Не потому что ты решил быть честным.

— Да, — говорит он тихо. — Именно так. И это моя вина, а не стечение обстоятельств. Мне жаль, что тебе пришлось узнать это таким образом, через мой крик, а не от меня самого, спокойно, глядя тебе в глаза.

Вера молчит, глядя на воду. В этом молчании нет прежней лёгкости вечера — только трезвая, взрослая тишина, в которой оба взвешивают вес только что произнесённых слов.