Книга Развод. Я взлечу, а ты ползай, страница 18 – Галина Колоскова

— Спасибо, Илья. За всё.

Он качает головой, отмахиваясь от благодарности, как от ненужных сантиментов.

— Ты сделала свою работу. Я — свою. Так и должно быть. Спокойной ночи, Алиса.

Он уходит. Я остаюсь ещё на несколько минут, слушая тишину своего царства. «Белого Шума», наполненного самыми что ни на есть громкими, жизнеутверждающими звуками.

Боль не ушла. Она стала тихим, привычным спутником. Но теперь у меня есть противовес. Дело. Цель. Пространство. И тихое, необъяснимое чувство, что самое страшное — уже позади. А впереди — только работа. И в этой работе — свобода.

Уборщики ушли час назад. Галерея теперь дышит не запахом толпы и духов, а тишиной и чистотой. На полу кое-где остались следы от каблуков. Завтраих сотрут, натерев поверхность до блеска, а сейчас они кажутся отголосками недавнего праздника — татуировками на паркете, свидетельствующими о жизни.

Я сижу на широком подоконнике в главном зале, сняв туфли и подобрав под себя ноги. В руке — бокал с просеко, налитый скорее для ритуала, чем по желанию. Оно слишком сладкое и слишком лёгкое, не соответствует тяжести и значимости прошедшего дня. Я до сих пор под впечатлением. Праздную победу.

Слышу шаги за спиной. Твёрдые, ровные. Я не оборачиваюсь. Узнаю их хозяина по ритму.

Илья проходит через зал, ставит на соседний ящик для инсталляций нетронутый бокал и присаживается на край подоконника, на почтительном расстоянии. Не рядом, с сохранением дистанции. Улыбаюсь краешком губ. Он полностью выполняет условия нашего устного договора.

— Команда уборки отчиталась. Осталось натереть паркет. Всё в порядке, — говорит он. — Завтра с десяти начнётся разбор экспозиции для подготовки к отправке работ покупателям. Нужно будет подписать документы.

— Хорошо, — отвечаю, глядя на отблеск уличных фонарей в тёмном стекле своего бокала.

Тишина. Но не неловкая. Та, что бывает после хорошо сделанной работы, когда слова уже не нужны. Мы просто сидим и смотрим на пустой зал, который всего несколько часов назад был эпицентром событий.

— Ты сегодня была блестяща, — произносит он наконец. Не «ты выглядела прекрасно» или «выставка удалась». Конкретно: «ты была блестяща».

— Это командная работа, — парирую я, и тут же ловлю себя на этой корпоративной фразе. Старая привычка — принижать свой успех, делиться им. Я смотрю на него. — Спасибо. Без тебя… этого бы не было.

— Было бы, — поправляет он с той же неумолимой прямотой. — Просто другим путём. Более долгим и болезненным. Я лишь предоставил условия. Ты — построила всё сама.

Он делает паузу, поворачивается ко мне. В полумраке его лицо кажется более резким, а в глазах — напряжённая внимательность, с которой он, должно быть, читает показания приборов в самолёте перед взлётом.

— Я никогда не говорил тебе, почему сразу поверил в этот проект. Почему пошёл на такой риск.

Я замираю, пальцы непроизвольно сжимают тонкую ножку бокала. Вот оно. Момент, которого я подсознательно боялась и… ждала? Момент, когда деловые маски спадают, и проступают личные мотивы. Почему он обратился именно ко мне? Жалость? Расчёт на что-то большее? Напрягаюсь.

— Когда ты вышла из лифта в тот день, — продолжает он ровно, без эмоциональных скачков, — у тебя в глазах не было слёз. Не было истерики. Была холодная, опасная ясность. Ты выглядела как человек, принявший решение. В моей профессии цена ошибки — жизнь. Мы учимся читать такие состояния по глазам коллег за секунды до того, как принять решение: идти на второй круг или садиться в шторм. В твоих глазах я увидел не жертву. Я увидел пилота, только что прошедшего через мощнейшую турбулентность. Ты выглядела пилотом, потерявшим управление, но нашедшим в себе силы взять штурвал и начать выравнивать курс. Это — редкий тип характера. На него можно делать ставку.