Книга Урок предательства, страница 95 – Ляля Прах

Теперь увидит.

Я открыла ноутбук. Заказала билет. Потом еще один – в тот же день, тем же рейсом. Потом открыла поисковик и набрала: «платье белое Париж доставка завтра». Потом – «духи с жасмином и бергамотом» – я знала ее запах, я коллекционировала ее запахи, как другие коллекционируют марки или разбитые сердца.

Венеция. Суббота. Сан-Джорджо Маджоре.

Он ждет ее. Он увидит меня.

Он позвал меня в кафе – в то же самое, где мы сидели после собора, где он пил бордо и говорил пустые красивые слова, пока я делала вид, что они меня не задевают. Теперь я не делала вид. Что-то сдвинулось – не в мире, не в Париже, не в наших расстановках на этой бесконечной шахматной доске, а внутри. Как будто кто-то переключил тумблер, и теперь ток шел не по внешнему контуру, а по внутреннему, о существовании которого я раньше не подозревала.

Я не знала, зачем он позвал меня именно сегодня. Может быть, хотел увидеть перед Венецией – проверить, не передумала ли я, не исчезла ли, как исчезала раньше, оставляя после себя только белый лепесток или забытый флакон духов. А может быть, просто хотел быть рядом. Без цели, без эксперимента, без той изнурительной геометрии, в которой каждый жест был ходом, а каждое слово – частью уравнения.

Я пришла первой. Села за наш столик. Заказала два бокала – не дожидаясь его, не спрашивая. Пусть видит: я все еще играю по правилам, но правила теперь пишу я.

Он вошел – и я сразу поняла: с ним что-то произошло. Не внешне – внешне он был все тем же: безупречный пиджак, собранные движения, взгляд, который ничего не выдает. Но внутри… Внутри что-то вибрировало. Не слабость. Напряжение. Как у струны, которую настроили на полтона выше, чем она привыкла, и теперь она звучит чище, но с риском порваться.

Он сел. Взял бокал. Посмотрел на меня – не сквозь, не в отражение, а прямо.

— Ты получила мое письмо, – сказал он. Не спросил. Констатировал.

— Получила. И ответила.

— Я знаю. «Я буду». Два слова. Ты не многословна, когда дело касается… – он запнулся, подбирая слово, и это была та самая заминка, которая говорила громче любых слов, – …когда дело касается нас.

— А ты ожидал эссе? Анализа твоих метафор? Разбора твоих признаний по пунктам? – Я улыбнулась, но мягче, чем обычно. Не с иронией. С чем-то другим, чему я пока не дала названия. – Ты написал мне письмо. Ты написал, что перестал видеть в зеркале только себя. Этого достаточно. Остальное я скажу тебе в Венеции. Или не скажу. Или скажу без слов.

Он отвел взгляд. Не потому, что проиграл, – он никогда не проигрывает в гляделки. Потому, что согласился. С моим правом решать, когда и как будут произнесены слова, которые изменят все.

Мы сидели и пили вино. Не как раньше – два соперника, два зеркала, две вселенные, которые соприкасаются краями, но никогда не пересекаются. Как двое, которые наконец признали: пересечение возможно. И оно уже произошло – не в Лондоне, не во Флоренции, не на мосту Сен-Мишель. А где-то там, на полях его письма, в той минуте, когда я читала и понимала: он не играет. Он есть.

— Кто она? – спросила я, когда бокалы опустели. Не потому, что ревновала. Потому, что чувствовала: что-то изменилось не только в нем, но и вокруг него. Как будто в наше уравнение ввели новую переменную, и он, сам того не желая, уже начал его решать.