Книга Урок предательства, страница 91 – Ляля Прах

Я не колебалась. Колебания – для тех, кто не знает, чего хочет. Я знаю. Я хочу увидеть его. Не для того, чтобы ответить на его письмо, – на такие письма не отвечают словами, на них отвечают присутствием. Не для того, чтобы завершить начатое, – начатое не завершается, оно только переходит в другую форму, как вода переходит в пар, а пар – в облака. Я хочу увидеть его, потому что он – единственный, с кем я могу быть собой, не притворяясь, что «собой» – это какой-то окончательный ответ. С ним я – процесс. С ним я – движение. С ним я – вопрос, который не требует ответа, но требует вопроса в ответ.

И еще. Я хочу понять, что изменилось. Почему сейчас. Почему после Лувра, после той женщины у колонны, после ее серого платья и ее книги, которую она так и не прочитала. Я не знаю, связаны ли эти события, – он не упомянул ее в письме, а он никогда не упоминает того, что считает неважным. Но я чувствую: что-то сдвинулось. В той геометрии, которую мы строили вдвоем, появился третий угол. И он, этот третий, каким-то образом приблизил нас друг к другу – не разлучил, а именно приблизил, как будто мы двое были двумя берегами одной реки, а третий стал мостом, сам того не желая.

Я открыла приложение. Написала ответ – не длинный, не короткий, ровно такой, какой он бы написал сам, если бы был мной.

«Я буду».

И нажала «Отправить» до того, как передумать, – не потому, что могла передумать, а потому, что знаю: лучшие решения не вынашивают, их принимают в ту самую секунду, когда они приходят, иначе рассудок успеет вмешаться и все испортить.

Я закрыла телефон. Легла обратно в постель. За окном начинался рассвет – тот самый парижский рассвет, который не красит небо, а лишь аккуратно смывает с него ночь, как хороший реставратор смывает вековую пыль с картины, не повреждая красок.

Венеция. Суббота. Сан-Джорджо Маджоре.

Я буду там. Не потому, что он позвал. Потому, что я так решила. А это, в конце концов, единственная причина, по которой я вообще что-либо делаю.

Я вернулась в номер, не чувствуя ног. Не в метафорическом смысле – в самом прямом: тело стало легким, почти невесомым, как будто гравитация, устав от моей многолетней тяжести, решила сделать перерыв. Я закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и впервые за несколько лет – нет, за всю жизнь – позволила себе улыбнуться. Не отработанной улыбкой, не той, что я репетировала перед зеркалом, примеряя роль то ли подруги, то ли тени, то ли той, кого еще не придумали. Настоящей. Собственной. Той, что рождается не в мышцах лица, а где-то глубже – там, где, как мне казалось, уже ничего не рождается, потому что все умерло.

Он меня услышал.

Нет, не так. Он меня увидел. Он, который видит только то, что хочет видеть, – а хочет он видеть только ее, всегда ее, с того самого лондонского утра, когда она подняла глаза от книги, а он перестал быть собой и стал частью уравнения, которое до сих пор не решено, – он увидел меня. Я сидела напротив него и говорила – не заученными фразами, не цитатами из ее дневника, а тем, что копилось годами и наконец нашло выход, как находит выход вода, проточившая камень. И он слушал. И он спросил: «Чего же я не знаю?» И в этом вопросе было больше признания, чем в иных объяснениях в любви.

Я подошла к столу. Села. Достала дневник – тот самый, кожаный, с замком, который я никогда не запираю, потому что единственный, кто мог бы его прочесть, до сегодняшнего дня не знал о моем существовании. Теперь знает. Теперь все иначе.