Книга Урок предательства, страница 67 – Ляля Прах

— Ты все-таки пришел, – сказала я воде, фонарям, собственному отражению, дрожащему на поверхности Сены.

— Я не уходил, – ответил он.

И в этих трех словах, произнесенных голосом, который я узнала бы из миллиона – не по тембру, но по той особенной, только ему присущей манере вкладывать в каждую гласную ровно столько смысла, сколько требуется, чтобы собеседник захлебнулся, но не утонул, – в этих трех словах было все. И признание в слежке, и оправдание своего отсутствия на скамейке, и обещание будущих не-встреч, каждая из которых будет раной и бальзамом одновременно.

Он стоял теперь рядом – не вплотную, но на расстоянии вытянутой руки, той самой, что могла бы коснуться, но не коснется, потому что касание – это акт капитуляции, а мы с ним не капитулируем, мы берем в плен. Я чувствовала тепло его тела – или мне казалось, что чувствую, – и это тепло было единственным, что удерживало меня от того, чтобы не раствориться в синеве парижского вечера без остатка.

— В Люксембургском саду было бы эффектнее, – сказала я, все еще глядя на воду. – Фонтан, статуи, закат. Ты упустил прекрасную мизансцену.

— Мизансцены – для тех, кто нуждается в зрителях, – ответил он, и я услышала, как уголки его губ дрогнули в подобии улыбки, той самой, за которую можно продать душу, если бы она у меня еще оставалась. – Мы с тобой – театр для двоих. Играть на полный зал – дурной тон. Это отдает провинцией.

Я позволила себе улыбнуться – не ему, нет, тому, как точно он сформулировал то, что я знала всегда, но не трудилась облекать в слова, справедливо полагая, что слова – это клетка для смысла, а смысл, запертый в клетке, умирает, как умирает птица, лишенная неба.

Мы стояли на мосту и молчали. Вода текла под нами, унося в небытие отражения, признания, невысказанные упреки. Где-то играл уличный скрипач – что-то из Пьяццоллы, танго, разорванное на лоскуты ветром. Париж дышал нам в затылки, равнодушный к нашим маленьким войнам, к нашим великим эго, к этой странной, мучительной, ни на что не похожей связи, у которой не было названия, но была плоть – сотканная из взглядов, пауз, недосказанностей и этого убийственного чувства, что ты наконец-то встретил того, кто не пытается тебя понять, потому что он уже понял, и это понимание не требует подтверждения.

— Что дальше? – спросила я. Не потому, что не знала. Потому, что хотела услышать, как он сформулирует то, что мы оба уже решили, каждый про себя, не сговариваясь.

— Дальше, – сказал он, и я почувствовала, как его взгляд скользнул по моему профилю, задержавшись на браслетах, что звякнули, когда я поправила волосы, – дальше мы сделаем вид, что этого разговора не было. Ты вернешься в отель. Я – в свой. Завтра ты пойдешь в Лувр и будешь стоять перед «Моной Лизой» ровно столько, сколько потребуется, чтобы я успел занять позицию у «Плота „Медузы“». Мы не поздороваемся. Мы не обменяемся ни словом, ни взглядом. Но ты будешь знать, что я там. А я буду знать, что ты знаешь. И этого – более чем.

Я наконец повернулась к нему. В вечернем свете его глаза казались не цвета моря, но цвета шторма – того, что назревает долго, исподволь, а потом обрушивается на берег, сметая все, что казалось незыблемым.

— Ты чудовище, – сказала я без тени улыбки.

— Мы оба чудовища, – ответил он. – В этом и есть наша красота. В том, что мы не притворяемся людьми.