Книга Урок предательства, страница 21 – Ляля Прах

Самое ужасное, что иногда, в редкие мгновения ясности, я видел тебя – настоящую. Изможденную, но все еще борющуюся. И от этого зрелища становилось так больно, что я тут же бежал обратно в свой мир оправданий. Я не хотел видеть твою правду. Мне было удобнее видеть в тебе проблему, а не человека. Так было проще продолжать быть палачом в твоей собственной жизни.

Я не просто забирал деньги из нашего общего бюджета. Я выкачивал из нашего дома последние соки, чтобы полить свой тайный сад. Твое молчаливое отчаяние, твоя усталость – все это лишь подпитывало мое оправдание. «Вот видишь, – говорил я себе, – здесь лишь тень жизни. А там – настоящие эмоции». Я крал у тебя не только деньги и время. Я крал саму возможность тепла, забирая его с собой и растрачивая на нее.

Взгляд, который я бросал на тебя украдкой, был не взглядом мужа. Это был взгляд тюремщика, оценивающего узника. Я подсчитывал твои морщины у глаз, отмечал седые волосы, слышал раздражение в твоем голосе – и каждый такой штрих добавлялся в копилку моего «права» на измену. Ты, сама того не зная, становилась соучастницей моего самообмана. Твое неизбежное увядание на этой каторге было фоном, на котором ее ухоженность сияла еще ярче. И я благодарил тебя за это. Благодарил мысленно за то, что ты позволяешь мне чувствовать себя оправданным в своем предательстве.

Я начал культивировать в себе отвращение. Я заставлял себя замечать, как ты жуешь, как ставишь чашку на стол, как дышишь во сне. И я мысленно противопоставлял это ее изящным манерам, ее легкой походке, ее утонченности. Я намеренно выискивал в тебе раздражающие мелочи и раздувал их до размеров катастрофы. Этот внутренний ритуал был мне необходим – чтобы заглушить голос совести, чтобы оправдать свое поведение.

Я стал мастером двусмысленных фраз. «Ты сегодня что-то устала» – мог я сказать, глядя на тебя оценивающим взглядом, в котором читалось: «Ты стала непривлекательной». Или: «Не забывай про свои таблетки» – будто заботясь, а на самом деле напоминая тебе и себе о твоей болезни, о твоей «неполноценности» по сравнению с ней.

Я не просто изменял тебе. Я методично, шаг за шагом, разрушал в своем восприятии тот образ, что когда-то был мне дорог. Я стирал его, чтобы на его месте осталась лишь пустота, которую можно было бы заполнить оправданием собственной подлости. И каждый вечер, возвращаясь домой, я вступал на это поле битвы с призраком нашей прошлой любви – и старался добить его окончательно.

Я не просто терпел наш дом – я начал получать извращенное удовольствие от его убогости на фоне моей тайной жизни. Грязь в прихожей, груды немытой посуды, твой помятый халат – все это вызывало у меня острую, щемящую жалость к самому себе. «Вот во что ты превратила нашу жизнь, – думал я, глядя на тебя, – а я там, я могу позволить себе лучшее».

Я стал коллекционером наших неудач. Ссора из-за денег, твои слезы от бессилия, болезнь ребенка – все это ложилось в копилку моего морального права на побег. Я мысленно благодарил тебя за каждый новый провал, за каждую слезу. Они были тем темным фоном, на котором моя связь с ней сияла еще ослепительнее.

Возвращение домой стало для меня актом мазохизма. Я сознательно погружался в эту атмосферу безнадежности, чтобы потом, на свидании с ней, ощутить контраст еще острее. Ее смех звучал слаще оттого, что ему предшествовали твои всхлипывания. Ее ухоженность ценилась выше оттого, что я только что видел твое немытое лицо и растерянный взгляд. Я не просто жил двойной жизнью. Я использовал нашу с тобой реальность как средство, усиливающее кайф от другой, нереальной реальности.