Книга Мое так называемое лето, страница 60 – Лада Шведова

Пока она не увлеклась перечислением всего меню столовой, я сдалась:

— Хорошо! Я приду. Устроим пир.

— Вот и отлично, Славка.

До темноты было далеко, но это по часам. На улице все ощущалось так, словно уже наступила ночь: людей гуляло непривычно мало; ветер, что начал набирать силу еще вчера, крепчал с каждой минутой – он гнул кроны высоких тополей, клонил кипарисы и вынуждал старые ворота мучительно скрипеть. Когда я покинула Скворечник и посмотрела на него снизу вверх… конструкция в стиле «эконом-брутализм» уже не чувствовалась безопасной. Если ветер поднимется еще сильнее, пожалуй, попрошусь на ночь к Микаэлле Андреевне. Да хоть на диван. Снизу все правда выглядело страшно, и домик словно клонился под силой ветра, подобно гибким пальмам.

По дорогам как обычно двигались многочисленные машины, они сигналили друг другу на вечно-красных светофорах – жизнь автолюбителей кипела. Но тротуары выглядели непривычно пустыми без туристов в их разноцветных тапочках.

Но это все только по дороге на набережную. У моря обстановка была иной – людей было много, как будто даже больше обычного. Никто не купался, конечно: везде висели огромные красные флаги, предупреждая об опасности темно-серых волн. Цвет моря удивительно поменялся: не осталось в нем бирюзового или синего, ни одного яркого оттенка. Только серый, переходящий в ярко-белую пену, когда огромные волны разбивались о волнорезы или ударялись рядом с берегом.

Это выглядело так… завораживающе. Опасно, неукротимо.

Хотелось стоять и смотреть, смотреть.

В груди сжалось что-то такое мощное, чему я не знала названия. Может, так ощущалось сильное впечатление. Сразу вспомнилось, как я приехала на побережье, побеждала на берег, искупалась в холодной воде. Или как смотрела на море из окна поезда. И мне так нравилось разглядывать его оттенки… но увиденное сейчас удивительным образом заворожило больше.

И я была не одна – многие гуляли по набережной или даже у моря, несмотря на высоту волн. Кто-то трогал белую пену или убегал от особо высоких и яростных. Над морем висела тяжелая темная туча, обещая, что все только начинается.

Вспомнив, что на набережную меня привело дело, я побежала в столовую.

Но оказалось, что моя помощь уже не требовалась: навстречу вышел Тимур, нагруженный, как верблюд-кочевник. В каждой руке у него было по три пухлых сумки, и он явно с трудом справлялся – сумки банально не давали ему нормально идти. Рядом семенила Микаэлла Андреевна, пытаясь отобрать у него хоть что-то, но Тимур сопротивлялся. Что тоже требовало немалых сил, ведь приходилось поднимать огромные сумки повыше, чтобы Микаэлла Андреевна ими не завладела.

Картина выглядела настолько забавно, что я забыла, зачем пришла. Но, поймав укоризненный взгляд Микаэллы Андреевны, шагнула им навстречу и без слов отняла у Тимура пару сумок. Мне он тоже сопротивлялся, но и я не Микаэлла Андреевна. Женщина все делала деликатно и больше ругалась, я же дернула сумки на себя и пошла вперед.

— В Сибири все очень грубые, – в спину мне заметил Тимур. – И сильные.

— Именно так.

— Каждый день медведей на скаку останавливаете?

— Не каждый, только в школе на уроках физры. Для тренировки.

Тимур сказал что-то еще, но его слова унес новый порыв ветра. Переспрашивать я не стала и даже не обернулась. Просто… не хотелось. Он же пришел, весь такой в черной футболке и черных джинсах и выглядел таким… таким. Никаким. Не хотелось даже подбирать нужное слово! Потому что внутри сразу начинало царапать этой его Авророй и им самим. И чтобы все прекратилось, мне просто надо меньше на него смотреть, меньше с ним говорить. И все сойдет на нет.