Книга Мы сегодня не умрем, приходи завтра, страница 81 – Саммер Холланд

Поднимем бокалы за безумцев.

Бунтарей.

Смутьянов.

Тех, кто смотрит на вещи иначе.

Пока другие могут считать их сумасшедшими, мы видим гениев.

Ведь люди, достаточно сумасшедшие, чтобы думать, будто они способны изменить мир, оказываются именно теми, кто делает это.

Сначала я злился на эту рекламу – кто поднимает бокалы за бунтарей? Единственное, что поднимается в Англии, – полицейские дубинки. Но позже подумал: а если эти слова – действительно то, кем мы хотим быть у себя, в Бистоне?

Присматривая с пригорка одним глазом за прогуливающимися Кемалом и Ламией – в этой зоне парка еще нет деревьев, и он почти весь как на ладони, – я возвращаюсь мыслями в магазин Карла.

Люди на улице доверяют нам не потому что мы пришли первыми и не потому что угрожали. Большинство из них уже знали, кто из банд чем занимается и с какими принципами приходит в бизнес. И пока мы, малолетние идиоты, строили из себя хозяев Бистона, это нас выбрали, а не мы.

И от этого осознания вдруг становится легче. Если наши принципы подходят не только улицам, но и магазинам, значит, мы правы, а «Стволы» – нет. Нам не придется заново уговаривать восточные кварталы – достаточно разобраться с теми, чьи принципы куда хуже наших.

Когда все закончится, наши клиенты сами расскажут другим, насколько мы справедливы и неприхотливы. И те не станут спорить и сопротивляться. Все образуется само собой.

Мы и есть те бунтари, за которых хочется поднимать бокалы. «Жнецы Коттингли» не только на словах делают улицы лучше.

Кажется, я начинаю думать словами Кемала. Но разве это плохо? Может, теперь дошел до уровня его ума, и нам станет еще легче разговаривать.

Солнце начинает катиться к горизонту. Летом темнеет поздно, и у меня есть достаточно времени, чтобы успеть все до заката. Когда жилой район заканчивается и начинается кладбище, забор становится значительно ниже, но и тропинка устремляется вниз.

Скоро должен появиться тот участок, с рассыпавшейся кладкой. Вряд ли ее восстановили: городу плевать на старое заброшенное кладбище. В последний раз здесь кого-то хоронили лет пятьдесят назад, и большинство могильных плит давно покосились, склонившись в разные стороны, заросли густой травой.

Вот он. На всякий случай останавливаюсь и оглядываюсь назад, проверить, как там Кемал. В этой части парка густо посажены деревья, и приходится даже сделать несколько шагов вглубь… Но далеко я не успеваю уйти.

На самом краю этого узкого перелеска, ровно перед тем, как начинается спуск с пригорка, Кемал целует Ламию Рами, прижав ее к дереву и закрыв телом.

Не мое дело. Они должны были изображать парочку на свидании – они этим и заняты. Полагаю, вся эта картина означает одно: можно спокойно пробираться на кладбище. Но не успеваю я попятиться назад, как Кемал отрывается от своей… кто она там ему?

Он поднимает взгляд, перехватывая одновременно Ламию за подбородок, смотрит на меня исподлобья и кивает влево. Проследив за направлением, куда он показывает, я наконец замечаю проблему.

Чуть ниже, на другой тропинке, стоит человек. Его плохо видно издалека, но кое-что все же очевидно: цвет кожи – в большинстве своем в «Стволах» ямайцы или другие выходцы с Карибских островов – и огромный мачете, болтающийся на поясе.

Кемал устраивает ему шоу, на которое тот, кажется, ведется. Я стараюсь двигаться как можно аккуратнее, так, чтобы не нарушать тишину пустынного парка треском сухих веток или еще чем. И через несколько шагов, когда деревья скрывают меня и от Кемала, и от ямайца, упираюсь в стену.