Книга Лозоходец, страница 42 – Айлин Лин

— Вас уже судят, – заметил брюнет, – вернее, рассматривают дело во внесудебном порядке. Что же касается денег, – мужик вытащил смятые купюры из кармана и швырнул их на стол, – вот они, отыскались, – он хищно улыбнулся, – уворованные.

Я задохнулся от возмущения:

— Что же, выходит, можно вот так любого подставить, кого вам захочется?

— Ты, падла, – приподнялся брюнет из-за стола, – не строй из себя невинную овцу! Я таких, как ты насквозь вижу. Поёте, что ничего-то у вас нет, сами и зерно прячете, и золотишко имеете. Поди где-нибудь в лесочке прикопал. Если ничего не нашли, то чистый, как ангелочек? Ну не-е-ет, – он обернулся к сидевшим, – по статье 107, всю семью выслать. Отправить в Нарымский край.

Душу захлестнуло отчаяние, стоило только вспомнить Нюсю с её малышом. А как Даша? Как дети? Отец?

Позади хлопнула дверь, и я вздрогнул от резкого звука. Брюнет встал «навытяжку»:

— Афанасий Никитич?

— Выйдите все, – раздался спокойный голос с хрипотцой, будто говорящий был простужен. Обернувшись, увидел мужчину лет пятидесяти, сухощавый, с заметной солдатской выправкой.

— Но, – развёл руками брюнет, – мы закончили. Статья 107, ссылка.

— Мне повторить? – спокойно спросил вошедший.

Пожилой, тот, что сидел справа, бочком выбрался из-за стола и выскользнул вон. Брюнет нахмурился, однако спорить не стал, отдав честь, вышел. За ним, хлопающий глазами, молодой.

Мужчина прошёл за стол, вынес мне стул:

— Садись, Егор Иванович, поговорим.

Ничего не понимая, я сел.

— Меня зовут Троицкий Афанасий Никитич, председатель здешнего ОГПУ. И это моего сына ты спас вчера. Спасибо, – он протянул руку, крепко пожав ладонь, – но теперь к делу. Бумажки читать не буду, начитался уж. Сам расскажи.

Я выложил всё начиная с нашей ссоры с Тукаем.

— Ведь это он донос написал, у меня нет сомнений.

Троицкий едва заметно кивнул.

— Время такое, Егор, чистим страну от всякой дряни, иногда и обычным людям достаётся, сам понимаешь, не без этого.

— Моя семья в чём виновата? Жена беременна, она не перенесёт дорогу до Нарыма, детки малые, старик-отец. Гуманнее просто расстрелять.

— Ну, ты не преувеличивай, вам и так повезло, что всю семью сразу не сорвали с места, – нахмурился Троицкий, – обожди пока здесь, Егор Иваныч, – Афанасий Никитич вышел из кабинета.

Я от нечего делать, стал осматриваться по сторонам. На стене заметил небольшой отрывной календарь, там стояла дата 10 ноября 1922 года. Странно это. Раньше и не пытался как-то соотносить происходящее, но теперь. Не укладывалось в голове. Массовые репрессии начались в 30-х годах. Выходит, до них ещё восемь лет. Создавалось впечатление, что события сжаты в короткий временной промежуток, точно гармошка. А тогда… Меня закинуло не назад во времени, а в параллельную реальность. Как-то так… Но для того, чтобы удостовериться в этом полностью, данных пока маловато. А всё-таки… Не покидало ощущение, что я прав.

Вернулся Троицкий, хмурый и недовольный.

— Покиньте помещение, – бросил он конвойным.

— Не положено, товарищ… – начал было один.

— Вон! Я сам знаю, что и где положено, – рявкнул председатель.

Солдатики спешно ретировались в коридор.

— Вот какое дело, Егор Иваныч, – Троицкий присел на краешек стола напротив меня, – отпустить совсем я тебя не могу, статья не та. Но могу предложить вот что. Пойдёшь ты не по сто седьмой, а по пятьдесят восьмой. Тогда семью твою не тронут. Только это лагерь. Пять лет.