Книга Невеста Мороза, страница 15 – Айлин Лин

Из-за угла выглянула Настя:

— Долго ещё возиться будете? Вечерять пора.

При всей её привлекательной внешности, характер у сестрёнки был не сахар.

— Иди, Настенька, на стол накрывай. Скоро ужинать будем, – отослала ей Марьяна.

Еда была не столь сытной, как днём. Каша на молоке, варёные овощи, хлеб. Когда мы поели, на небе уже отгорал закат. Марьяна вышла на улицу, закрывая ставни, а Настя зажгла лучину, что заменяла свечу, закрепив её в светец.

Как тут шить, когда и не видно ничего.

— Матушка, дай мне отрез, на улицу пойду, там светлее.

Марьяна протянула немного ткани.

Стужайло нахмурился:

— Не барыня, свечи жечь.

— Я и не просила, – бросила ему, выходя из избы.

Не мудрствуя лукаво, раскроила и собрала самые простые короткие шортики, благо шить любила с детства, вдела тесёмку вместо резинки. Полюбовалась на получившееся бельё. Не Франция, но прикрыть всё, что пониже спины, сойдёт. Сделала ещё пару штук, дошивая под светом звёзд. А вот бюстгальтер уже не успею. Придётся обойтись без него.

Когда вошла в дом, все уже легли. Храпел Стужайло на лавке, мерно посапывали Марьяна и Настя на полатях. Стянув сарафан, забралась рядышком с ними. Женщина сквозь сон обняла меня, укрыв лоскутным одеялом.

— Не спи, Марфа, – раздался шёпот Ратко, – недоброе задумал хозяин.

— Спасибо, – ответила ему едва слышно, – теперь уж точно не усну.

Не знаю, сколько прошло времени. В доме было тихо, глаза слипались. Я щипала себя изредка, чтобы хоть как-то взбодриться. Почудился неясный шорох. Потом на лавке заворочался отчим. Послышались тихие шаги. Он встал возле бабьего кута, не заходя внутрь. Тихо, точно нараспев, забормотал что-то. На меня будто опустилась железная плита, ни рукой, ни ногой не могла пошевелить. Сердце затрепыхалось, как птица в силках. Страх холодной волной разлился по телу. Рядом виднелись яркие глаза домового, который как-то странно дёргал руками.

— Силу, память изымаю, – подвывал Стужайло, – от Марфы, да к Настасье. Печать на память, печать на мысли, печать на уста.

В голове помутилось, и на время я отключилась. Пришла в себя, когда всё стихло. Меня тормошил Ратко:

— Очнись, Марфуша, – он почти плакал.

— Ты что?

— Ох, думал, не сумел тебя уберечь. Худое сотворил Стужайло, силу твою отнял. Хотел и памяти лишить, только смог я ему помешать. Не мне тягаться с колдуном.

— Спасибо. Если бы я и памяти лишилась, было бы совсем худо. Расскажу завтра волхвам.

— Не сможешь, – покачал головой Ратко, – печать на устах. Всё будешь знать, а перечить не сумеешь и правду сказать.

— Вот тебе раз, – села я на полатях, – как же быть?

— Становись сильнее, чем Стужайло, там снимешь его заклятье.

— Гад! Боров толстобрюхий, – выругалась я беззвучно, – ну ничего, сочтёмся мы с тобой. Обещаю.

— Не выдавай себя, – испуганно прикрыл мне рот ладошкой домовой, – прикинься одурманенной. Иначе станется, в лесу тебя подкараулит.

— Об этом не подумала. Хорошо, буду тише воды, ниже травы. Благодарю тебя за помощь.

— Эх, – махнул рукой Ратко, – куда мне супротив колдуна.

Я легла и укрылась. Теперь опасаться нечего, можно и поспать до утра.

Не встало ещё солнце, как заворочалась Марьяна, просыпаясь. За ней встала и я. Женщина открыла ставни, впуская в горницу первые робкие лучи предрассветного солнышка.