Книга Тихая жизнь удобной женщины, страница 22 – Виолетта Весна

Следующие несколько дней Марина жила так, будто внутри у неё всё время звучал один и тот же тихий вопрос: если я перестану всё удерживать, что останется? Этот вопрос пугал её сильнее, чем холод Андрея, сильнее, чем возможный разрыв, сильнее даже, чем одиночество. Потому что роль спасательницы давно стала не просто привычкой, а частью её характера, почти способом дышать. Марина умела спасать настроение, разговор, вечер, отношения, чужую усталость, чужое раздражение, чужую неловкость. Она всё время незаметно для себя чинила то, что начинало трещать. Где-то смягчала, где-то договаривала за другого, где-то отступала первой, где-то брала на себя лишнее, лишь бы общая конструкция не рухнула. И только теперь, когда сил на это стало не хватать, она начала понимать, насколько огромную часть жизни прожила не как женщина, а как внутренний аварийный работник при чужом комфорте.Утром в субботу Андрей вышел на кухню позже обычного. Марина уже сидела с чашкой чая и смотрела в окно на пустой двор. Было тихо, серо, в соседнем доме кто-то выбивал коврик на балконе. Обычное медленное утро, в которых раньше особенно хорошо работала иллюзия семьи. Совместный завтрак, разговоры о пустяках, магазин, потом какие-нибудь бытовые дела, и к вечеру уже опять кажется, что всё не так уж плохо. Выходные вообще коварны: они умеют маскировать пустоту под уют.– Доброе утро, – сказал Андрей.– Доброе.Он налил себе кофе, открыл холодильник.– Есть что-нибудь на завтрак?Раньше Марина уже бы встала. Достала яйца, хлеб, сыр, поставила сковороду, машинально собрала бы на стол что-то тёплое, домашнее, сглаживающее. Не потому, что ей самой очень хотелось готовить. А потому, что именно так она всегда возвращала дому ощущение нормальности.Но в этот раз она осталась сидеть.– Есть творог, йогурт и хлеб, – сказала она.Андрей обернулся.– А, понял.Он сам достал всё из холодильника, поставил на стол, отрезал хлеб. Ничего страшного не произошло. Небо не рухнуло, мир не развалился, голодным он не остался. Но внутри у Марины всё равно поднялось знакомое беспокойство. Как будто она нарушила не просто бытовой ритуал, а какой-то важный женский долг. Не накормила, не смягчила, не сделала утро легче. И от этого тут же пришёл старый стыд: мелочная, холодная, обиженная. Та самая внутренняя обвинительница, которая всегда просыпалась, как только Марина переставала быть удобной.Она сидела, сжимая чашку, и наблюдала за собой почти со стороны. Вот оно. Даже сейчас, когда речь идёт о такой мелочи, внутри моментально включается тревога. Не потому, что жалко сделать человеку завтрак. А потому, что если не сделать, придётся встретиться с другой собой — не обслуживающей, не предугадывающей, не спасающей.А кто она тогда?Этот вопрос остался с ней на весь день.После обеда позвонила мать и почти сразу, без перехода, сказала:– Ты чего голосом такая?– Какая?– Натянутая какая-то. У вас всё нормально?Марина уже устала от этого вопроса. Нормально было словом, которым прикрывали слишком многое.– Не очень, – сказала она.Мать на секунду замолчала.– Поругались?– Нет.– А что тогда?– Мам, не всё сводится к ссорам.– Ну а к чему ещё? Если мужчина дома, не пьёт, работает, значит, надо жить, а не копаться.Марина прикрыла глаза.