Книга Развод с генералом. Месяц под его командованием, страница 95 – Виолетта Весна

Я выдохнула не сразу.

Рената рядом тихо сказала:

— Хорошо. Только не расслабляйся. Это еще не победа.

Долгов закрыл папку.

— Тогда я настаиваю на полном ограничении ее доступа до завершения проверки.

— Нет, — сказал Мирослав.

Все посмотрели на него.

Он до этого говорил мало. Слишком мало для человека, который обычно управлял залом одним взглядом. Теперь он встал.

Не резко. Без театральности.

Просто поднялся, и люди снова почувствовали его вес в комнате, даже если должностной статус уже был ограничен.

— Ордынцева остается участником проверки по части материалов, касающихся ее программы, подделки ее подписи, незаконного использования ее идентификатора и связанной с этим утечки. Любое ограничение должно быть точечным, письменным и проверяемым внешним каналом.

Долгов сказал:

— Вы не председательствуете на совещании.

— Я выступаю как лицо, подписавшее ее допуск, и как офицер, чья подпись фигурирует в материалах П-17.

Слова легли тяжело.

Мирослав сам вывел свою подпись на стол.

Не спрятал.

Не отодвинул.

— Поэтому, — продолжил он, — я требую внешнего расследования по всем событиям: П-17, «НордСкан», клонирование токена Ордынцевой, использование кода Гаевой, нападение на Лыкова, нападение на Милорадову и попытку ночного входа в комнату Ордынцевой. До прибытия внешней группы внутренней безопасности запретить единоличный доступ к материалам.

Долгов смотрел на него без улыбки.

— Вы понимаете, что фактически заявляете о недоверии собственному управлению?

— Да.

— И собственному центру?

— Нет. Я заявляю, что в моем центре кто-то слишком долго прятался за управлением, которому доверяли больше, чем фактам.

Селиванов медленно опустил взгляд в бумаги.

Долгов спросил:

— И за Ордынцеву вы тоже ручаетесь?

Мирослав посмотрел на меня.

Не долго.

Не так, чтобы сделать сцену личной.

Потом перевел взгляд на Долгова.

— Я отвечаю за нее.

Эти четыре слова не прозвучали как романтическая клятва.

И хорошо.

Потому что в зале, где меня пытались сделать удобной виновной, романтика была бы оскорблением. Он сказал это как человек, который подписывает ответственность и понимает цену.

— Документально, — добавил он. — Служебно. И лично. Если кто-то снова использует ее имя, профиль или подпись, сначала пройдет через меня.

Долгов мягко улыбнулся.

— Боюсь, после сегодняшнего дня через вас будет проходить меньше, чем раньше.

— Возможно.

— Вы сами выбрали.

— Да.

Слово было спокойным.

И в нем не было сожаления.

Совещание закончилось не сразу. Еще час писали протокол, вносили возражения, спорили о формулировках. Рената заставила включить в итог: мое физическое нахождение у стойки в момент копирования подтверждено записью; камера С-2 повреждена; фигура в капюшоне не идентифицирована; оснований для задержания нет; доступ ограничивается только к прямой работе с терминалами старого сектора; внешнее расследование запрошено.

Долгов подписал последним.

Его подпись была аккуратной, ровной, почти красивой.

Я смотрела на нее и думала: сколько грязи можно закрыть красивым движением руки.

Когда мы вышли в коридор, было уже утро.

Не светлое. Северное, серое, с дождем на стеклах. Но утро.

Я не спала почти двое суток. Тело существовало отдельно: руки холодные, голова тяжелая, плечи болят от напряжения. Рената выглядела не лучше, но держалась на злости и кофе. Гаева ушла к Весте, пообещав сообщить, если та придет в себя.