Книга Развод с генералом. Больше не подчиняюсь, страница 39 – Виолетта Весна

Ракитин перестал улыбаться.

— Я бы советовал вам не создавать препятствий. Ситуация вокруг фонда и так непростая. Особенно для Есении Павловны. Чем больше эмоциональных действий, тем хуже это будет выглядеть.

Я смотрела на него через стекло и вдруг ясно поняла, что он говорит не свои слова. Фразы были слишком знакомые: эмоциональные действия, непростая ситуация, хуже выглядеть. Та же ткань, из которой Инга вчера шила мне роль уставшей ревнивой жены.

— Станислав, — сказала я спокойно, — я восемь лет была лицом этого фонда. Открывала мероприятия, говорила с семьями погибших, собирала деньги, подписывала публичные отчеты. Если сейчас выяснится, что мою подпись использовали для чужих платежей, я имею право знать, какие документы лежат в архиве. Вы можете не открыть дверь. Но не называйте мое желание защитить себя эмоциональным действием. Это юридическая необходимость.

Он посмотрел на меня внимательнее. Возможно, ожидал слез. Или крика. Или хотя бы неуверенности.

Не дождался.

— Все вопросы к Родиону Сергеевичу, — сказал он.

— Тогда передайте Родиону Сергеевичу, что он получит вопросы письменно. И ответы тоже даст письменно.

Мы уже собирались уходить, когда за моей спиной раздался знакомый голос:

— Зачем же так официально, Есения Павловна? Мы всегда умели разговаривать нормально.

Родион Тарханцев стоял в конце коридора.

Высокий, сухощавый, в темно-сером костюме, с идеально завязанным шарфом. Он всегда выглядел не как силовик, а как человек, который управляет силой чужими руками. Спокойный, ухоженный, с внимательными глазами и мягкой улыбкой. На благотворительных вечерах он умел говорить с вдовами так, что они благодарили его за сочувствие. На совещаниях — так, что люди соглашались на решения, которые минуту назад считали сомнительными.

Раньше я называла это дипломатичностью.

Теперь — опасностью.

— Родион Сергеевич, — сказала я. — Хорошо, что вы пришли. Мой адвокат как раз фиксирует ограничение доступа к архиву фонда.

Он посмотрел на Миру с легким сожалением.

— Мирослава Андреевна, кажется? Мы встречались на приеме в прошлом году. Вы тогда очень убедительно объясняли супруге одного из наших полковников, что развод не должен превращаться в месть. Здравый подход. Редкий.

— Я и сейчас так считаю, — ответила Мира. — Именно поэтому мы работаем с документами, а не с намеками.

— Прекрасно. Документы будут предоставлены в установленном порядке. Но сейчас, Есения Павловна, я бы очень просил вас не усложнять ситуацию. Вокруг фонда уже есть нездоровый интерес. После вчерашнего вечера ваше появление здесь может быть истолковано неправильно.

— Кем?

— Людьми, которые не знают вас так, как знаем мы.

— А как вы меня знаете?

Он чуть улыбнулся. Не снисходительно. Тепло. Почти по-дружески.

— Как умную женщину, которая много лет помогала центру и семьям сотрудников. Как человека, который не станет разрушать важное дело из-за личного кризиса.

Мира чуть повернула телефон, продолжая запись.

— Вы называете возможную подделку подписи моей доверительницы личным кризисом?

Тарханцев посмотрел на нее без раздражения.

— Я называю личным кризисом состояние, в котором человек может неверно оценивать происходящее. Есения Павловна переживает тяжелый момент. Развод, публичное напряжение, недопонимание вокруг Киры Лавровой. В такой ситуации легко увидеть заговор там, где есть обычная административная путаница.