Книга Развод в 40. Генерал, я больше не ваша жена, страница 20 – Виолетта Весна

— Возможно.

Я подняла на него глаза.

— Вы очень утешаете.

— Я не утешаю. Я помогаю вам не строить план на иллюзиях.

Телефон перестал звонить. Через несколько секунд пришло сообщение.

«Где ты?»

Потом второе.

«Я спрашиваю спокойно.»

Потом третье.

«Не вынуждай меня подключать людей.»

Я показала экран Мокееву.

Он внимательно прочитал.

— Сохраните. Ответьте коротко: «Я на консультации. По окончании свяжусь через юриста». Можно?

Я набрала текст.

Пальцы дрожали.

«Я на консультации. По окончании свяжусь через юриста.»

Перед отправкой я вдруг остановилась.

Через юриста.

Эти два слова казались почти предательством. Будто я выношу нашего Александра, наш брак, нашу дочь, наши двадцать лет к чужому человеку и говорю: теперь между нами будет посредник.

Но Александр сам давно поставил между нами посредников: статус, форму, молчание, требования, Виолетту, свою уверенность, что я никуда не денусь.

Я нажала «отправить».

Ответ пришел не сразу.

Эти три минуты были хуже звонков.

Я сидела в кабинете Мокеева, смотрела на шкаф с папками и чувствовала, как во мне борются две женщины.

Одна хотела вскочить, извиниться, сказать юристу, что все ошибка, вернуться домой, пока не поздно, пока Александр еще злится, а не окончательно отвернулся, пока Олеся еще отвечает на звонки, пока кольцо, может быть, лежит у него в кармане.

Другая сидела на месте.

Молча.

С папкой документов.

И держалась за край стола так, будто это был поручень в автобусе.

Телефон загорелся.

«Ты правда решила превратить нашу жизнь в судебную грязь?»

Я прочитала сообщение.

И почему-то именно после него страх стал меньше.

Не исчез. Нет. Просто отступил на шаг.

Потому что в этой фразе снова не было меня. Там была «наша жизнь», которую я порчу. «Судебная грязь», которую я начинаю. Его представление о приличии. Его возмущение.

А моей боли там не было.

— Что ответить? — спросила я.

Мокеев взял телефон только взглядом, не руками.

— Ничего. Сейчас не нужно отвечать на каждое сообщение. Это тоже форма разговора, в который вас втягивают.

— Он будет злиться.

— Да.

— Вы говорите это так спокойно.

— Потому что его злость не является юридическим фактом. Ваши действия — являются.

Я неожиданно рассмеялась.

Коротко. Почти беззвучно. Смех тут же оборвался, но мне стало легче дышать.

— Простите.

— Не за что. Иногда юридические факты полезнее семейных интонаций.

Он вернулся к бумагам.

Следующие полтора часа мы разбирали документы. Я называла все, что помнила: когда купили дом, какие машины были в семье, какие счета могла видеть, какие подарки делал Александр, какие расходы проходили через меня. Мокеев задавал вопросы без нажима, но очень точно. Иногда мне казалось, что я сдаю экзамен по собственной жизни и постоянно обнаруживаю пробелы.

— Украшения? — спросил он.

— Есть.

— Подаренные лично вам?

— Да. Но часть хранится в сейфе дома. Код знает Александр.

— Вы знаете код?

Я замолчала.

Когда-то знала. Потом Александр поменял его после ремонта. Сказал, что так безопаснее. Я не спросила новый.

— Нет.

Мокеев записал.

— Документы дочери?

— Часть у нее, часть дома.

— Ваши медицинские документы?

— Не знаю. Наверное, дома.

— Переписка с супругом за последние месяцы сохранена?

— Да.

— Переписка, связанная с Виолеттой Дрозд?

Я напряглась.