Книга Марсельская сказка, страница 64 – Елена Букреева

Я знала, о чём он думал.

Я думала о том же самом.

Чувство вины — наш злейший враг.

Кто может ещё так искусно и так стремительно уничтожать себя, как не сам человек, терзаемый виной? Ощущение, будто душа сгорает заживо. И тысячи вопросов: как это можно было предотвратить, что будет дальше, возможно ли всё исправить… Человек съедает себя заживо, варясь в собственноручно изготовленном котле, и это, пожалуй, худшая расправа за ошибку. Никто не накажет человека сильнее, чем он сам, никто не сделает ему больнее, никто не окажется настолько жестоким. Вот почему простить себя так сложно. Для этого придётся сломить столько барьеров, убить столько внутренних демонов, переступить через множество собственных принципов и построить такое же множество новых.

Я знала об этом не понаслышке. Чувство вины преследовало меня с самого детства, как болезнь, проявившая себя в раннем возрасте и развивающаяся по сей день. Розалинда прекрасно способствовала множественным рецидивам, стоило симптомам угаснуть хотя бы на миг. Любая маленькая оплошность и великая трагедия сопровождались её укоризненным взглядом. «Ты виновата, юная леди, ты всегда во всём виновата». Порой мне казалось, что и в смерти отца она винит именно меня. Я ведь была его любимой дочерью, абсолютным его отражением, и сделала ему так больно — покинула отчий дом в самый разгар кризиса, чтобы моя будущая жизнь не была похожа на то, что тогда творилось в Роузфилде. Я знаю, что ему нелегко далось меня отпустить, но… как я могла быть в таком виновата? Или во множестве других несчастий. Вероятно, она и сейчас считает меня виновной в моем похищении. В её воображении я как-то этому поспособствовала или просто не оказалась достаточно сильной, чтобы не допустить этого.

Лишь одного я не понимала: как такая эгоистка, как я, вообще может терзаться чем-то подобным? Из раза в раз, раздирая душу в кровь, погружаясь в себя так глубоко, до самой черноты? Парадокс, не иначе.

Сегодня мне снова пришлось с этим столкнуться. Вне всяких сомнений, полнота этого чувства сейчас была всеобъемлющей и ни с чем не сравнимой. Успокаивало меня лишь то, что Реми выглядел не лучше. Он тоже винил себя — это не было очевидно, но витало в воздухе.

— Что теперь будет? — решив хотя бы как-то прервать гнетущую тишину, даже если это было сущим самоубийством, я прочистила горло.

Реми даже не посмотрел на меня, продолжая ковырять землю сухой веткой. Мы сидели на спиленном дереве в глухом лабиринте яблоневого сада всего несколько минут, да и то для того, чтобы прислушаться к шуму мотора на дороге и дождаться момента, когда можно будет выбраться отсюда и не наткнуться на этих бастардов. Никаких сантиментов. Никакого сочувствия к моей раненой ноге. И атмосфера хоть и казалась весьма воодушевляющей с этим пьянящим ароматом поспевающих яблок и приветливо жужжащими над нашими головами насекомыми, таковой на самом деле совсем не являлась. Вездесущая зелень просто меркла на фоне внушительной чёрной фигуры, сгорбившейся и старающейся дышать хотя бы через раз. Я посмотрела на Реми и сжала губы. Очевидно, он не хотел обсуждать услышанное и увиденное всего несколько минут назад. Да и обсуждать здесь было нечего: бездумно явившись к Зоэ в разгар побега, мы сами обрекли её на гибель. Чувство вины кольнуло сердце острее, чем когда-либо, и я крепко зажмурилась. Сделала глубокий вздох и посмотрела на своего сгорбленного спутника. Он был таким бледным, таким… отчаявшимся. Невольно я подумала: вот оно, то, что толкнуло его на эту безумную авантюру. Отчаяние. У него не было выхода, кроме как сбежать отсюда, кинуться лишь по ему одному известным причинам в неизвестность с человеком, имени которого он даже не хотел знать. Реми был в отчаянии. Он не имел своего дома, был угрюмым и холодным человеком, абсолютно не способным общаться с людьми, и кто знает, может быть, Зоэ была его единственным другом.