Книга Собаня, страница 19 – Алекс Лоренц

Леонид пару минут раздумывал, переминался с ноги на ногу у калитки.

Нужно поговорить с Таней, воззвать к крупицам здравого смысла, которые у нее остались. Если остались. Или оглушить и унести с собой. Если она вообще там. А чертовой личинке, выросшей из куклы, переломать кости, если вздумает мешать.

А потом что? Как вытравить ведьмино семя, если оно не выйдет само? Позвать священника? Экзорциста?

И где теперь искать Егора? Он вернулся домой или?.. Тоже там?

Он не знал. Все происходящее казалось бредом душевнобольного.

По огибающей дом тропинке он двинулся к крыльцу. Дверь оказалась прикрыта, но незаперта. Он рванул ее на себя и погрузился в плесневелую затхлость брошенного деревенского жилища.

Женщина, бывшая некогда женой Леонида, неподвижно сидела на табурете в ближней комнате, положив руки на колени. Халат и ночнушка сплошь заляпаны грязью. Кожа посинела. Кисти превратились в сведенные судорогой узловатые лапы. На лицо свесились волосы, в которых застряли палые листья и комки грязи.

Из-за двери чулана слева слышалось увлеченное чавканье.

Леонид потянул на себя дверцу, приоткрыл. Заскрипели петли. Скудный дневной свет выхватил из тьмы то, что происходило внутри. Цепи на стене сковывали запястья обнаженного мужчины. Сереженька вынимал из вспоротого брюха пленника волглые красные внутренности, от которых поднимался пар, и с аппетитом, причмокивая, пожирал. Острые зубы с резиновым звуком пронзали ткани, отрывали куски. Брызгала кровь.

Опущенная голова умирающего приподнялась. Исполненные боли и страха глаза с мольбой воззрились на Леню.

Егор.

Карлик прекратил жрать. Замер, но оборачиваться не торопился.

А что если он сейчас кинется НА МЕНЯ?!

Леонид захлопнул дверь, запер щеколдой. Чавканье возобновилось.

Он обратил взгляд к ведьме, что неподвижно сидела на стуле посреди комнаты. Облизнул шершавым языком пересохшие губы.

Может, лучше не геройствовать, а задать стрекача?

— Таня… – пересохшими губами пролепетал он.

Нету больше твоей Тани, дурак! Думаешь, настоящая Таня уцелела бы, сиганув с пятнадцатого этажа?! Да ее бы расшибло в кашу!

Ведьма вскинула голову. Открылось синюшное, покрытое взбухшими венами лицо. Глаза – чернее дегтя. Она разинула пасть до невообразимых размеров. Остальные части лица превратились в едва видное мертвенно-синее обрамление бездонного рта.

Дом сотрясся от рева, в котором сошлись сонмы неистовых октябрьских ветров.

Он не помнил, как покинул дом. Первая осознанная мысль возникла, лишь когда он, скользя по грязи, несся прочь. Решил, что маршрут лучше сменить. Дальше по главной лесной дороге, через несколько километров после поворота на ведьмино урочище, железнодорожная платформа, откуда можно уехать в город электричкой.

Убедившись, что за ним не гонятся, он перешел на шаг. Силы были на исходе: сказались напряжение последних дней, сидячая работа да жирок, наеденный за три года семейной жизни.

Семейная жизнь… Что он ощутит, когда окажется дома? Тоску по Тане, чью душу высосала, а оболочку присвоила себе ведьма из глуши? Вину перед другом, которого он обрек на гибель? Или желание поскорее все забыть?

Как объясняться перед Таниными родителями и полицией, когда исчезновение молодой матери и младенца выплывет наружу? Он не знал ответов.