Книга Старик, страница 114 – Алекс Лоренц

Окурок упал на кровать.

Затрещало пламя – сначала крадучись, а потом все смелее.

— Анатоль Василич! Анатоль Василич! Вы как? Ответьте что-нибудь!

Перед глазами в мутной пелене плясали оранжевые блики. Где-то поблизости суетились и перекрикивались люди. Я нащупал на лице дрожащими пальцами очки, кое-как содрал их, протер глаза, сфокусировал взгляд.

Я сидел на лавке во дворе, окруженном четырьмя пятиэтажками-хрущевками, что нависли надо мной, словно стены тюремной камеры. Они освещались оранжевыми отблесками бушевавшего поблизости огня: узких проходов между домами хватало, чтобы трепещущий свет врывался во двор.

— Анатоль Василич! Говорить можете?

Илья.

Я почувствовал собственное тело. Оно все еще жило. Анатолий Васильевич Церковный не умер, не погиб в пожаре, его не убили.

— Что произошло? – пролепетал я.

Меня вновь одолела проклятая простуда. С забитым носом, больным горлом, ноющими костями и температурой под тридцать девять я с неделю провалялся дома. Если бы не старания Маргариты Семеновны, мог бы и не выкарабкаться.

Долеживая последний день в пропахшей простудным старческим потом постели, я изнывал от безделья и неведения. Илья ведь так ничего толком и не объяснил тогда, во дворе у сгоревшего барака.

Когда Маргарита Семеновна в очередной раз отлучилась в продуктовый, я выскользнул из-под горы одеял, сунул ноги в тапки, прошлепал в кабинет, включил компьютер и стал читать новости. Выяснилось, что приверженцы некоего деструктивного культа совершили коллективное самосожжение в лесу неподалеку от Синезерок. Самоубийц было двадцать три человека – семеро подростков и четырнадцать взрослых.

«20 августа. Готовлюсь к зиме. Скоро лось сбросит рога. Кого-то придется принести в жертву. И я даже знаю, кого».

Пока полицейские, прибывшие по наводке грибников, обследовали место происшествия, они наткнулись на остатки затерянной в чаще деревни Ургай. Там обнаружили дом с грудой человеческих черепов у лосиного алтаря. А за столом в другой комнате сидела, охраняемая от разложения осенним холодом, мертвая старуха.

В первый рабочий день после больничного, холодным утром, кутаясь в кофту и прихлебывая чай, я понял, что устал. Что больше не хочу туда. Не хочу по-настоящему. Неистово.

— Нет, дальше так нельзя, – произнес я вслух.

— Толик, чего ты там буровишь? – обеспокоенный голос супруги из комнаты.

— Что собираешься делать на пенсии? – спросил Другой, когда мы сквозь холод поздней осени продирались к остановке.

— О, у меня богатый выбор! – усмехнулся я. – Можно сказать, королевский! Гулять в парке, ходить в библиотеку… В магазин, само собой. Видишь, как много?

— А как же незаконченное дельце? – Выражение лица у Другого было серьезнее ядерной войны.

— Ты это о чем? – насторожился я.

— Не прикидывайся. Знаешь, о чем. Ты с себя свой груз скинул, тебя ждет безмятежная старость. А я хочу домой.

Да, я знал. Я понимал, о чем речь.

В тот день, прибыв на работу, я сразу отправился на уроки. Знал, что директор явится только к десяти: не барское это дело – приходить в одно время с холопами-учителями. Я не стал объяснять детям ничего нового, не стал спрашивать, что они проходили с учителями, подменявшими меня во время болезни. Мне было все равно, мои мысли унеслись далеко отсюда.