Онлайн книга «Полковник Ксанти. Легенда разведки»
|
Старика слушались. И умирали в его нищем госпитале меньше. И ты не умрешь, понял? Даже если ты вовсе не у старого Антонио в Мадриде. Бог весть какое чудо понадобилось бы, чтобы перенести тебя за сотню километров. Но пока лучше думать, что ты попал к Антонио. Это — хорошая мысль, она поможет собраться с силами. Если ты у франкистов, силы тебе точно понадобятся. Впрочем, они в любом случае понадобятся. Вот только откуда в чистеньких владениях Антонио может быть муха? Старик изводил их безжалостно, почти яростно. А эта вот гудит. Правда, непонятно где. И на белом ее должно быть видно — а нету. Голову вот удалось повернуть — и не видать никакой мухи. Только гудение слышно. Рывком подтянув вверх правую руку, он оперся на локоть — и повернулся! Никакой мухи не увидел. Еще одно усилие — и он смог сесть! Гудение усилилось — но вновь затихло. Может, никакая это не муха? Может, это в голове гудит? Все-таки стукнуло его сильно. Да, точно. Взрыв, от которого он был слишком близко… Может, Санчес или Мигель — кто-то из них все-таки вернулся за ним? Вытащил? И теперь лежит на соседней койке? Кто-то там точно лежал. И если приглядеться, проморгаться, чтобы глаза сфокусировались… Не Рауль, не Санчес, не Родригес. Лина. И, значит, он точно не у франкистов. Но — Лина? Девочка спала, свернувшись клубочком, — как спят дети, которым пришлось много плакать. Девочка? Эй, Ксанти, куда тебя повело? Она взрослая. И младше-то всего на десять лет. Но неровно обрезанные волосы слегка вьются, делая ее похожей на мальчишку-сорванца. Упрямого, гордого, независимого. И вовсе она не плакала — веки не покраснели, не припухли, и на щеках следов слез не видно. Нет, не плакала. Просто устала. Досталось ей. Ждать, стиснув кулачки, когда они ушли к Талавере. Ждать-то куда тяжелее, чем уходить. Потом здесь, в этой палате, возле его беспомощного тела, гадать: очнется, не очнется? Бедный ребенок… И словно жаром вдруг опалило — ребенок? Нет, совсем нет. Жар плеснул изнутри, и кожа словно натянулась, раскаляясь… Легчайшее движение воздуха — от окна немного тянуло — чувствовалось остро, почти болезненно. И там же, откуда шел этот жар, горело нестерпимое желание: сгрести ее в охапку, окружить собой, прижать — и утоляя, и разжигая это пламя. И ничегошеньки отцовского или хотя бы братского не было в этом желании. Мужчина и женщина — это ведь так просто. Так немыслимо сложно. Невозможно. Война… Или… не в том дело? Что с тобой, македонский полковник, бывший осетинский пастушонок? Ты же ничегошеньки об этой девочке не знаешь — может, у нее муж и четверо детей? Наплевать. И вообще: он же ничего такого… он просто смотрит. А что внутри все горит и тает, словно там, за ребрами, не сердце — свеча, которая плачет так больно, так жарко… Ничего, с этим он справится, он сильный. Хотя бы коснуться… Рука — словно чужая, не его — потянулась сквозь тягучий, как мед, воздух… Подушечки пальцев вспыхнули, как ожогом, внезапным узнаванием. Словно тянулся он давным-давно, так давно, что и не вспомнить, тянулся, сам не зная куда, ломился сквозь пламя войны, которое не в силах было преодолеть иное пламя — там, внутри… И вдруг испугался — что ты делаешь? Разбудишь! Но Лина, товарищ Лина? — смешно — не проснулась. Только промурчала что-то неразборчивое, только вихры короткие легли чуть иначе, да и из-под тонкого одеяла вынырнула ладошка — какие у нее, оказывается, длинные пальцы, как у музыканта! — легла на его собственную, потянула, подтащила ближе, под щеку… Нос чуть сморщился, словно от щекотки, ресницы дрогнули… |