Книга Нестеров. Превращения, страница 173 – Руслан Григорьев

Сергей в полной уверенности, что Тамара еще спит, принял душ, вымыл голову, растерся полотенцем. Покрутил руками, ногами, благо пространство позволяло, растер шею – ничего, нормально! На боль в висках внимания можно не обращать, не самое главное. В хорошем настроении он вышел в гостиную и вдруг услышал.

— Доброе утро, Сергей Владимирович!

— Доброе утро, Тамара Сергеевна! – С улыбкой он повернулся на голос соседки. – А я думал, вы еще спите.

— Мы опять на «вы»?

— Тома, прости, пожалуйста! Я еще немного не в себе. Спасибо тебе за заботу. Как с маленьким ребенком, честное слово.

— Не переживай, все нормально. Я – взрослая девочка. Сейчас давление померим и будем завтракать.

Она принесла тонометр, Сергей сидел спокойно – редкий случай в его жизни. Он всегда нервничал, когда мерили давление – реакция на белый халат.

— Сергей Владимирович, вы меня удивляете! – Тамара озорно улыбнулась. – Сто тридцать на восемьдесят пять. Ничего себе! Откройте секрет, товарищ начальник, как вам это удалось? Вчера – двести десять, сегодня – сто тридцать. Как ты так быстро восстановился, Сергей Владимирович? Может, и я своего Григория Савельевича так вылечу?

Она сняла с плиты кашу, разлила по тарелкам. Сергею всыпала черный порошок и размешала.

— Садись, завтракать будем.

Показала пальцем в потолок, вопросительно подняла брови. Нестеров махнул рукой: «Да бог с ними, пусть слушают».

— Сереж! Как все-таки тебе удалось так быстро восстановиться? Я не только про давление, его сбить можно, сто способов для этого есть. Я про общее самочувствие и настроение.

— Видишь ли, Тома! Конечно, в первую очередь помогло твое лекарство, чудес на свете не бывает, но с другой – правильный психологический и психический, если хочешь, настрой человека. При гипертонии второе очень важно. Хотя не только при гипертонии. Я тебе не рассказывал, как я заболел и встал на ноги, когда еще в Ясенево работал?

Тамара отрицательно покачала головой.

— Так вот, Томочка-Дюймовочка! Через год после длительной загранкомандировки в страну с супервлажным и жарким климатом, а также сложной оперативной обстановкой я загремел в Институт нервных болезней имени Россолимо. В этом замечательном лечебном заведении, кстати, лучшим в СССР по своему направлению, работал профессор Штульман Давид Рувимович, который и поставил мне диагноз: рассеянный склероз в тяжелой форме. Дал мне этот нехороший человек и знаменитый на весь Советский Союз специалист от года до трех лет жизни. По его диагнозу меня бы тут же вычеркнули из списков личного состава, и остался бы я без военной пенсии, с жалкой инвалидностью. А у меня двое детей и жена-красавица. Мой лечащий врач, замечательная женщина, по просьбе моего друга через ругань со своим начальником Штульманом изменила диагноз на энцефаломиелит – это такой пограничный, но более легкий диагноз. С учетом заболевания меня не стали увольнять, оставили в кадрах с зарплатой и всеми другими коврижками, перевели на канцелярскую работу и закрыли выезд за рубеж. Чувствовал я себя очень хреново. Но это, как говорят, прелюдия. Главное – в другом. Про настоящий диагноз я знал, хоть медики и скрывали от меня. На нервы вся эта ситуация действовала страшно. Живешь и ждешь, когда же она, зараза-болезнь, хряпнет тебя? В какой-то момент я понял, что начинаю умирать. Нет радости в жизни, вкуса жизни нет. Мне же все двадцать пять удовольствий запретили: пить, курить, спортом заниматься, нервничать, в баню ходить. Про отношения с женой ничего ни скажу, не запрещали, но, честно говоря, всякое желание пропало. Кстати, про настоящий диагноз Любочка моя знала, только мне не говорила. Жалела и берегла как могла. А меня это еще больше раздражало. На глазах стал вес терять, хотя, казалось, после больницы худеть было уже некуда. Все в раздрай пошло. Аппетита никакого, сон куда-то смылся. В очередную бессонную ночь лежу я, глаза в потолок, рядом любовь всей моей жизни. Смотрю я на нее и думаю: «А ведь если я умру, замуж она больше не выйдет, это точно. И придется ей одной детей тянуть. Это так тяжело, не приведи господи! Я же знаю, мама моя нас двоих, пацанов, поднимала. Ей тогда все родственники помогали, и все равно очень тяжело было. Родственники – в одной стороне, а мы, обалдуи, каждый со своими закидонами, здесь, с ней рядом. А у Любочки никого, кроме меня, нет. И как она одна будет биться-колготиться? А ребятки: Оля и Олег! Что с ними будет? Как дорогу без отца выберут, кем станут? Нет, Нестеров! Рано ты помирать собрался. Давай, вставай, дохляк несчастный! Без тебя нормальная жизнь дорогих тебе ненаглядных людей может кончиться». – Сергей поднял глаза и увидел на ресницах Тамары слезы. – Ты не расстраивайся, Томик, я же живой. Можешь пощупать! Боишься?! И правильно делаешь! Я очень даже живой! – Сергей ухмыльнулся и вогнал в себя очередную ложку каши. – Слушай дальше. На следующее утро звоню своему любимому доктору, рассказываю все, как понимаю, доктор говорит: «Сережа, тащи себя сам! Ты читал, как барон Мюнхгаузен себя за волосы из болота тащил? Вот и ты таким макаром действуй. Кроме тебя самого, никто тебе не поможет.