Книга Груз с особой печатью, страница 2 – Александр Тамоников

— Выходите, товарищи.

Извиняться перед ними никто не стал, но Глеба это совершенно не волновало. Он понимал, что время сейчас такое, когда под подозрение может попасть каждый — будь то мирный поляк или советский разведчик.

— Теперь можно и на контрольно-пропускной пункт отправиться, — потягиваясь и зевая, сказал Савельев.

В отличие от Глеба, остальные разведчики успели немного поспать, хотя в камере, куда их поместили, было довольно прохладно, и народу, кроме них, было, как селедок в банке. Для разведчиков нашлось место только у самой двери. Они присели на пол и, опершись о стену, немного подремали. Глеб же садиться не стал. Ему все равно не удалось бы уснуть или даже просто подремать — не давали покоя разные мысли, навязчиво крутившиеся в голове.

Он думал об Астафьеве и остальных разведчиках, которые погибли, прикрывая отход остальных с детьми. Его не мучили угрызения совести, что он, как командир, позволил Ренату и остальным сделать то, что они сделали, — пожертвовать собой ради спасения детей. На месте Астафьева он поступил бы точно так же.

Единственное, о чем он жалел, — что не сам пошел на смерть, а вместо него погиб его друг и боевые товарищи. Но, с другой стороны, поступить иначе он не мог. Командир не имел права рисковать собой и всей операцией, оставляя вместо себя помощника. Другое дело, если бы он, Глеб Шубин, был серьезно ранен и не смог бы провести детей и женщин через лес. Если бы не было никакой надежды на то, что он сможет выдержать путь по заснеженному лесу и был бы для всех только дополнительной обузой, то тогда он обязательно остался бы и прикрывал отход остальных вместо Астафьева. Остался и не чувствовал бы сейчас той горечи от утраты друга, которая душила его, заставляя сердце щемить и болеть.

Шубин понимал, что его, когда он вернется в часть, будут всенепременно допрашивать, выясняя обстоятельства гибели половины группы. Он понимал ту ответственность, которая лежала на нем, как на командире, когда принимал решение освободить детей. И он готов был отвечать за свои действия, готов был отстаивать свою правоту вплоть до штрафного батальона, в который его могли бы отправить за те действия, которые привели к трагедии.

«Война — это не просто боевые действия и выполнение приказов командиров, — думал Глеб. — Война — это прежде всего испытание совести и чести, испытание на человечность. Было бы бесчеловечным оставить детей на дальнейшее растерзание доктора-изувера. Я не мог поступить иначе».

Этими словами Глеб не оправдывал себя. Он понимал, что прими он другое решение, то сейчас Александров, Астафьев, Пиня, Летица и Китаев были бы живы. Но и тогда совесть бы все равно не давала Глебу покоя из-за того, что он оставил умирать детей, хотя и мог попытаться их спасти. Где-то внутри Шубина находились некие весы совести, на чашах которых в какой-то момент вдруг оказались два самых сложных для Глеба решения — освободить детей и увеличить риск гибели группы или оставить детей и всем вернуться с задания живыми. И чаша, где лежали детские судьбы, перевесила, поставив тем самым точку в судьбе самого Шубина.

Хотя, возможно, пока что не точку, а многоточие. Мало ли как все сложится дальше? Но даже этот вариант таил в себе неизвестность, от которой Глеб не ждал сейчас ничего хорошего. Впрочем, Шубин готов был к любому раскладу, потому как знал, что гибель Астафьева и остальных не была напрасной. Дети теперь в безопасности, и у них есть будущее. В отличие от того полного боли короткого существования, которое ждало их в немецкой клинике или в концентрационном лагере. И это успокаивало Глеба, делало его сильнее и настраивало на решительное отстаивание своей правоты.