Книга Щань. Повесть, страница 4 – Алекс Лоренц

Дорога шла через всё Сосновое Болото. Детали улиц одна за другой всплывали в памяти Прохора. Много воды утекло с той поры, когда он, прыщавый мальчишка-старшеклассник, в последний раз ехал этим путём на отцовской машине к одряхлевшей бабушке. За двадцать лет, что прошли, успели умереть и бабуля, и Богдановка, и родители, и даже та страна. А Сосновое Болото почти не изменилось. Он ни разу раньше не выходил здесь из машины, не бродил пешком. Но сколько раз всё это проносилось мимо окна старенького родительского «москвича»… Как не запомнить.

Лишь одна перемена была хорошо заметна: появилось много брошенных домов. Они пока стояли – и стояли крепко, – но на них легла неизгладимая печать запустения – смертный приговор.

Богдановки больше нет. Не станет со временем и Соснового Болота. Здесь больше ни работы, ни денег, ни будущего. Где-то в далёких городах кипят страсти, суетятся людишки-муравьишки, а Сосновое Болото неотвратимо превращается в то, что несколько веков назад дало ему название.

Только они покинули деревню, последние дома сразу скрылись за густым березняком – словно бы и нет тут селения. Лишь хриплые крики петухов оповещали, что неподалёку есть тёплое человеческое жильё.

Дожди последних дней сильно размыли грунтовую лесную дорогу, что змеилась в овраг, а затем по такому же крутому склону поднималась в поле.

Прошли мимо одинокого воинского мемориала. Лесистый овраг сменился распаханным полем, где грачи живились жирными дождевыми червяками. Впереди виднелся зелёный полукруг рощицы. Там притаилось крошечное богдановское кладбище.

Все подходы к погосту оказались распаханы. Прохор предложил заглянуть, Женя не возражал – спешить некуда. От дороги до кладбища метров сто по комковатой свежей земле. Грязь налипала на резиновые сапоги, наливала их влажной тяжестью. Задерживала, мешала идти. Сто метров растянулись на все триста.

Стена жухлого кустарника и берёзовых стволов надёжно скрывала кладбище от праздных взглядов. Пока Берг стоял у края рощицы и курил, Прохор сквозь заросли пробрался на погост, стал ходить среди могил. Их было всего-то пара сотен. Все вплотную друг к другу, многие стёрлись – превратились в малозаметные, поросшие травяными космами бугорки. Много брошенных, со сгнившими крестами, облупившимися памятниками, заваленными оградками. Ни единой тропинки.

Где же участок, на котором похоронены бабушка и дедушка? Он видел его всего два раза – оба на похоронах. И, конечно, ничего не помнил.

Вот!..

Выцветший грязно-синий памятник. В правом верхнем углу ржавчина проела чёрную прореху, через которую перекинулась тонкая паутинка. На фотокарточке деду, наверное, лет шестьдесят. Почти таким он запомнился Прохору в последние годы жизни. Гладко выбритый, с зачёсанными назад волосами. С волевым, строгим взглядом.

А бабушка?

Ей памятника не досталось. Не то денег не хватило, не то родителям просто было не до того. Как поставили после похорон простенький деревянный крест, так он тут и остался. Вот, лежит на земле. Повалился, когда перегнило основание. Беспомощно, навзничь.

Рука потянулась было к кресту, чтобы…

Чтобы что? Поднять? Поставить на положенное место?

Смешно. Горько.

Он развернулся и отправился туда, где Женька, терпеливо дожидаясь спутника, докуривал вторую сигарету. А вслед Прохору суровым немигающим взглядом смотрел дед.