Книга Женщина в библиотеке, страница 43 – Сулари Джентилл

— В Бостоне много людей, которые живут на улицах?

Каин кивает:

— Больше, чем ты думаешь. Спят на улицах не все — многие живут в своих автомобилях или ходят от ночлежки к ночлежке. Гораздо больше людей, чем может накормить один «Джейкс».

— Тогда как это работает? — спрашиваю я.

— Не уверен насчет сейчас, но раньше процесс был не всегда приятный — люди толкались, угрожали друг другу, хотя все оставалось в рамках приличий. Мы все понимали, что «Джейкс» не обязан нас кормить… и нам не хотелось, чтобы они прекратили из-за драки на заднем дворе.

В качестве основного блюда я выбираю вегетарианские каннеллони, а Каин — entrée^[5]. Сразу решив задержаться подольше, мы оба заказываем панна-котту на десерт и, когда официант удаляется, разговариваем о фильме, Кэри Гранте, Эве Мари Сейнт, Джеймсе Мэйсоне и Хичкоке, затем о Вайнштейне, и революции, и о том, что изменилось. Обсуждаем Типпи Хедрен и то, как сложно любить произведения Хичкока.

— Были бы моя книга, мои слова другими, если бы я был убийцей, например? — осторожно спрашивает Каин.

Я ненадолго задумываюсь.

— У слов есть смысл. Полагаю, то, кем был автор, что он сделал, может изменить этот смысл.

— Разве смысл не относится больше к читателю?

— Нет… книги ведут читателя к смыслу. Постигает его он сам, но мы указываем путь. Полагаю, моральные принципы писателя влияют на доверие читателя к тому, что ему пытаются сказать.

— Даже если читатель не подозревает, что автор совершил?

— Особенно если не подозревает. В противном случае может учесть это в своей интерпретации произведения. Такая манипуляция — это попытка защититься? Скорее выражение вины.

На некоторое время Каин замолкает.

— Может быть.

— Ты не согласен.

— Нет… ты права. Но мне все еще нравятся работы Хичкока.

Я вздыхаю:

— Да, мне тоже. — Прошу рассказать его о себе побольше. — Я знаю, что ты какое-то время прожил на улицах Бостона. Ты отсюда родом?

— Нет… здесь у меня просто закончились деньги. Я вырос в Шарлотт, Северная Каролина.

— И у тебя был отчим, значит, твой отец…

— Умер. — Каин делает глоток вина. — Когда мне было лет шесть. Сердечный приступ.

— Мне очень жаль.

— Спасибо. — Он пожимает плечами. — Честно говоря, я его почти не помню. Он болел за «Ред Сокс», любил брокколи… по крайней мере, так мне говорил.

— А отчим?

— Мама вышла за него, когда мне было восемь. Сначала все шло замечательно. Мы ходили на матчи, играли в мяч. Он мечтал о большой семье — постоянно рассказывал, чем мы будем заниматься, когда у меня появятся братья и сестры. — Каин делает паузу. — Однако они не появились. Они с мамой пытались, но не могли завести ребенка. Он начал выпивать. Обвинять во всем сначала маму, а затем и меня.

— Ох, Каин. — Хотелось протянуть к нему руку, но между нами был целый стол.

Он улыбается:

— Это было очень давно, Фредди. Айзек говорил: «Парень, у всех есть печальная история, и твоя скучная!»

Я недоверчиво качаю головой.

— Серьезно?

Улыбка Каина становится шире.

— Я же говорил, он не герой из мультфильмов Диснея.

— Что-нибудь изменилось, когда ты вернулся?

— Нет. Но изменился я.

Приносят заказанные нами блюда, и следующие минуты мы расставляем их на столе, благодарим официанта и пробуем еду. Каин спрашивает меня о моей книге, и на секунду я вспоминаю вопрос Лео: знает ли Красавчик, что я его так называю? Чувствую, как без видимой на то причины загораются щеки, но если Каин и замечает это, то никак не комментирует. А я рассказываю обо всем, кроме его прозвища. Он слушает, как я описываю развитие своих персонажей, все растущее количество деталей, отличающее их от прототипов.