Книга Да здравствует принц!, страница 165 – Фрэнсис Кель

— И что ты сделал?

— Расплакался. У меня были мокрые кроссовки и носки. Я ныл и просился домой.

Скэриэл выглядел расстроенным.

— Я очень жалею об этом, – выдохнул я.

— Почему?

— Она больше не побежит под дождём. Она больше не будет смеяться и звать меня прыгать по лужам.

Скэриэл грустно смотрел на меня. Я натянуто улыбнулся, чтобы разбавить гнетущую атмосферу, которую сам и создал.

— Расскажи про свои хорошие воспоминания о родителях.

Он молчал.

— Расскажешь?

— Их нет, – отчеканил Скэриэл.

— Совсем никаких?

— Ни одного хорошего. – В его голосе было столько боли, что я тут же вспомнил, как сравнил его с бушующим океаном.

— Мне жаль. – Ком поступил к горлу, и пришлось взять себя в руки, чтобы это произнести.

Зажмурившись, Скэриэл прошептал:

— Я был нелюбимым ребёнком.

Над головой зашелестели листья. Стало резко темнеть.

— Нежеланным, – прошептал он, так и не открыв глаза.

Вдалеке прогремел гром.

— Непризнанным.

Скэриэл неуверенно посмотрел на меня. Если честно, его истории о родителях помнились слабо. Он говорил про них так редко, что я лишний раз и не спрашивал.

— Ты практически ничего о них не рассказывал, – высказал я свои мысли. – Помню, ты рассказал, как ходил с мамой на «Щелкунчика». А ещё как познакомились твои родители, а потом это оказалось враньём.

— Я, – Скэриэл сглотнул, – рано их потерял и плохо помню.

— А Эдвард? Давно он стал твоим опекуном?

Скэриэл кивнул.

— Эдвард заменил мне всех. Он по-своему любил меня, – тихо добавил он.

— Почему «любил»?

Скэриэл натянуто улыбнулся.

— Он меня любит. Жду не дождусь, когда он вернётся из своей поездки.

— Он надолго уехал?

— Да, – торопливо ответил Скэриэл, – но я дождусь.

Мы помолчали.

— Ты любишь их? – спросил я; мурашки шли по коже, но я не понимал, это от холода или от признания Скэриэла. – Я имею в виду, любишь ли ты своих родителей?

Он задумчиво посмотрел куда-то вниз и затем ответил, не поднимая глаз:

— Я не знаю, что это такое – любить родителей.

Эти слова потрясли меня; я даже сам себе не мог объяснить, почему. Скэриэл признался в том, что мне казалось, нельзя произносить. Как можно не любить своих родителей? И тут я замер. Любил ли я Северину Бёрко, свою настоящую мать? Или Лукиана Модеста Бёрко, родного отца?

В это мгновение, как из ведра, хлынул дождь. Мы со Скэриэлом не сдвинулись с места. Он слабо улыбнулся мне, а я, не удержавшись, ответил ему тем же.

Перекатившись, я лёг лицом к небу, чтобы капли заливали меня. Краем глаза увидел, что Скэриэл так же растянулся. Теперь мы лежали под дождём, а вода приятно охлаждала разгорячённые тела. Я улыбнулся, а затем вдруг рассмеялся, ощущая непонятное волнение. Скэриэл присоединился ко мне. Его смех был звонким, совсем как у Габриэллы.

Скэриэл нашёл мою ладонь своей и крепко сжал. Над нашими головами начинался настоящий апокалипсис, но мне казалось, что, держась за руки, мы справимся со всем, что встанет на пути.

Как же я ошибался…

В середине августа я получил письмо из Академии Святых и Великих, – на белом конверте переливалась сургучная печать с эмблемой солнца. Отец, увидев письмо, обнял меня и радостно произнёс:

— Так и знал, что это будет Дом Соларус. Я тоже учился в нём. Поздравляю, Готье.

Торопливо развернув позолоченный лист, – сердце готово было выпрыгнуть из груди, до последнего не верилось, что меня взяли, – я принялся читать: