Книга Люди и звери, страница 58 – Александр Трусов

— Вы же с дороги, – в ее голосе неожиданно проявились теплые нотки. – Простите, что сразу не предложила вам чай.

— Пожалуй, не стоит, – с сомнением произнес я. – Я должен ехать.

— Вы сможете найти мою сестру?

Я не ответил, потому что не знал, как ответить на этот вопрос. Она вздохнула и опустилась на свой стул.

— Вот вы спрашивали насчет собак, – она задумчиво покачала головой. – Я бы могла вам рассказать, почему Софа, как мне кажется, никогда не любила этих животных. Мы ведь блокадные дети. Отец работал инженером-конструктором на Путиловском, у него была бронь и более-менее нормальный паек. Но мы все равно недоедали. Тогда, в сорок первом, когда еще никто не верил, что вокруг Ленинграда немцы (я помню, как милиционеры за паникерство расстреляли возле гастронома на соседней улице какого-то военного, утверждавшего, что город в блокаде), мама еще могла принести домой печенье и колбасу. Может, она меняла их на бабушкины вещи. Не знаю. А потом была первая блокадная зима. Эти страшные ведра с водой, которые каждый день приходилось таскать из Невы, трупики наших одноклассников на саночках, кусочки хлеба из опилок, от которого меня в первый раз стошнило. Вам не может быть понятен этот ужас. Это не вы ежедневно умирали от истощения на протяжении трех лет. У меня была тогда маленькая собачка, которую папа подарил мне, когда я пошла в первый класс. Породу не помню. Кажется, мопс или что-то в этом роде. Противная и ужасно визгливая. Чуть что не так, лай не прекращался минут по десять. Но меня она любила. В отличие от моей сестры. Они с самого начала невзлюбили другу друга. Возможно, Софочке казалось, что она несправедливо осталась без подарка. Ведь она так и не успела пойти в школу до начала войны. Если бы этого щенка подарили ей, все бы тогда, наверно, было по-другому. Летом 1942-го Софа завела дружбу с детьми из некоторых состоятельных еврейских семей. Причем многие из них были гораздо старше ее. В основном это были подростки пятнадцати-шестнадцати лет, которые, в отличие от многих своих сверстников, умудрялись нигде не работать, но были при этом всегда сытыми, опрятно одетыми и пахнущими самым настоящим мылом. Иногда к ним присоединялся красивый черноволосый юноша лет двадцати, в которого, по-моему, были влюблены все девчонки нашего квартала. Он служил где-то на второй линии обороны, но, почему-то, имел возможность отлучаться домой каждую неделю. Наверно, действительно воевал, потому что однажды он пришел с новеньким сверкающим орденом, и Софа тогда чуть с ума не сошла. А следующей зимой ее новые друзья начали умирать. Война ведь, как и голод, никого не щадит. Смерти все равно, русский ты, еврей или немец. Кто-то из их родителей был арестован, кто-то сбежал, бросив семью, а некоторые, как ни странно, ушли на фронт. Бедные дети стали никому не нужны. Они мерзли в пустых квартирах, жгли любимые книги и варили кожаную обувь. Ради своих новых друзей, хотя, скорее всего, ради того, чтобы просто иметь право называть их своими друзьями, Софа была готова на все. Иногда мне казалось, что она даже не доедает свою порцию из отцовского пайка, чтобы отнести кому-нибудь из ребят эти жалкие крошки. Теперь я понимаю, что она чувствовала, когда видела, как в то время, когда от голода умирают ее друзья, кто-то кормит какую-то несчастную собачонку! Нет, сейчас я не осуждаю ее, хотя всю свою жизнь так и не смогла ее простить за то, что она тогда совершила.