Книга Старый дом на краю счастья, страница 52 – Ирена Квасневская

И мы не злоупотребляем, мы бережно изучаем, несем, передаем друг другу байки о благообразной старушке, докторе наук, которая защитила диссертацию по русскому мату, а потом перещеголяла сантехника: он едва не провалился в люк, когда услышал от милой бабули в вязаном берете тираду, в которой приличными были только предлоги.

Воспоминания проносятся за доли секунды – вот мы, ее дипломники, сидим в ее тесной квартирке, за окном грохочет трамвай, поэтому окна закрыты, и в сизом дыму, заполнившем прокопченную комнатушку, едва можем разглядеть лица друг друга. Я единственная не курю, и у меня от дыма начинают слезиться глаза.

— Ты что, плачешь? – спрашивает она.

— Да! Вы так меня растрогали, – отвечаю я, и все хохочут, потому что за секунду до этого мы как раз обсуждали что-то срамное и неприличное.

— Ты что? Плачешь? – доносится вопрос, словно эхом из прошлого. Оказывается, у меня слезы на глазах – не то от едкого дыма, не то от нахлынувших воспоминаний.

— Нет, у меня просто аллергия на табачный дым.

Не объяснять же ему все это про запах сигарет Родопи, про грохочущий за пыльными стеклами трамвай и что-то неуловимое, из чего сотканы наши воспоминания – тоску по ушедшему, по той беззаботной юности, по жизни, которая вся еще впереди… А потом табачный дым смешивается с запахом кофе… Такой родной и привычный запах. Я еще сильнее падаю в бездну памяти. Мой папа пил крепкий черный кофе и курил без остановки. Иногда прикуривал одну сигарету от другой, когда нервничал.

Его не стало в тот год, когда родилась моя старшая дочь. Чуть-чуть не дождался первой внучки…

Мне почему-то опять хочется плакать.

Что же со мной такое? ПМС, не иначе.

И этот… курильщик. Все из-за него.

Надо же, как бесит!

Но он быстро гасит сигарету и извиняется.

Я отношу чашки в сад, успокаиваюсь. Мы ведем неспешные беседы… и чудится в этом всем что-то ветхозаветное: ангелы у меня в гостях, пьют себе спокойно горький кофе и сладкий чай из тонких фарфоровых чашек – и откуда только взялись такие у меня в доме?.. А он опять выходит курить, на этот раз деликатно идет куда-то за угол. И просит еще одну чашечку кофе, уже четвертую по счету. Я снова споласкиваю кружку, бегу наверх, завариваю кофе, приношу, едва не споткнувшись о его худые длинные ноги, которые он вытянул перед собой.

А потом погода портится, и мы переходим в дом. Я показываю свои владения – многочисленные комнатушки, закуточки, сарайчики…

— А вот тут у меня шиншиллятня! – гордо заявляю я, распахивая очередную дверь.

За ней тесная кладовочка с маленьким окошком, облупившаяся штукатурка, ржавые стеллажи с пыльными кастрюлями, оставшимися еще от старых хозяев, и банками, в которых плавает непонятное содержимое – ни дать ни взять, ведьмин чулан, не хватает только летучих мышей по углам. Все никак рука не доходит разобрать, мы до сих пор живем «на чемоданах», еще свои-то вещи до конца не распаковали.

Посередине гордо возвышается большая клетка с шиншиллами.

— Ну, то есть сейчас это шиншиллятник, когда-нибудь здесь будет гардеробная! – гордо отчитываюсь я.

Гости смотрят, цокают языками, говорят, что места много, есть, где разгуляться, но сколько же еще предстоит вложить труда и денег!

— А что вот здесь? – спросил Андрей, проходя в помещение, которое служило прежнему владельцу и мастерской, и складом ненужных вещей, и отчасти местом уединения, потому что мы нашли за несгораемым шкафом стопку эротических журналов, пожелтевших от времени, но не оставлявших сомнений в содержании.