Книга ОКБ, страница 9 – Алексей Брусницын

Мы расположились на берегу, обращенном в более живописную сторону. Я намеренно не касался темы болезни. Мне не хотелось, чтобы возникло впечатление, будто мне нужен ее совет как от человека, который «давно в теме». Мы болтали о самых разных отвлеченных предметах, и меня поражали глубина и оригинальность ее суждений. Казалось, ей гораздо больше лет, чем было на самом деле. Если у смертельной болезни есть такой эффект – ускоренное осознание действительности, то это мне подходит, подумал я.

Например, она изложила мне свою теорию об обесценивании ужасного в искусстве. Она употребила термин «девальвация». Надо признать, ее речь пестрела всякими «симулякрами», «дискурсами», «концептами» и прочими иностранизмами, которые так любят представители наук, содержащих в своем названии корень «фило». После того как я попенял ей на это, она обещала впредь постараться не коверкать «великий и могучий», но, когда увлекалась, все-таки съезжала на всякие «парадигмы». Так вот о девальвации… в переводе на общечеловеческий язык.

Задачей искусства кроме изображения прекрасного является также изображение ужасного. Первое делается для того, чтобы показать к чему нужно стремиться, второе демонстрирует, чего нужно избегать, с чем бороться. Одним словом, «что такое хорошо, и что такое плохо.» Так вот с изображением прекрасного особых проблем нет: чем прекраснее изображается прекрасное, тем прекраснее… А вот с ужасным можно, оказывается, перестараться. В соревновании, кто вызовет самые глубокие, самые отрицательные переживания у потребителя предмета искусства, творцы зашли слишком далеко. Есть предел восприятия ужасного и душещипательного, за которым вощникает защитная реакция, отключающая эмоции. Апогеем этого направления искусства она считала рассказ Андерсена «Девочка со спичками», о малютке, насмерть замерзающей на людной улице в рождественскую ночь. Пронзительнее, проникновеннее описать вселенскую несправедливость, так, чтобы у читателя не включился эмоциональный щит, не удавалось ни одному автору ни до, ни после. В качестве примера того, как можно перестараться, она привела «Колымские рассказы» Шаламова. Жуткие лагерные реалии трогают по-настоящему в первых двух-трех рассказах, потом наступает чувственное оцепенение от переизбытка страдания, насилия и несправедливости. В конце концов, фильмы и книги о социальной и прочей несправедливости перестали вызывать сильную эмоцию. Художникам стало все труднее вызвать ее у перекормленного ужасом потребителя. Чтобы добиться более сильного воздействия на сознание, они стали все больше ударяться во всякий треш и чернуху: апокалипсисы, постапокалипсисы и антиутопии. В результате люди научились жрать, глядя на растерзанные трупы на экране, как циничные санитары в морге. Воспитательного эффекта, на который рассчитывают авторы, не происходит, получается наоборот: ужасы реальной жизни начинают восприниматься совершенно обыденно. По сравнению с тем, что происходит на экране и на страницах книг, собственные проблемы, вроде унизительно малой оплаты труда и прочих притеснений со стороны системы, воспринимаются как пустяковые. Вместо того, чтобы вызывать неприятие и возмущение несправедливостью и жестокостью, переизбыток ужасов в искусстве воспитывает в человечестве равнодушие по отношению как к собственным, так и к чужим бедам.