Книга Преданная, страница 143 – Мария Акулова

Хочу наклониться, но он опережает. Успевший поправить брюки Тарнавский приседает и одним размашистым движением сгребает с пола всю нашу одежду.

Он, кажется, уже все это пережил. А я еще нет. У меня между ног — отголоски его болезненно-страстных движений. Пытаюсь настроиться. Тянусь за своим топом и юбкой, но вместо того, чтобы отдать их, он уводит руку за спину, набрасывая мне на плечи свою рубашку.

На пару секунд цепенею. Прикрываю глаза и вдыхаю.

Что ты от меня хочешь, Слав? Я просто не понимаю…

Продолжаю чувствовать на себе стянувшую кожу слюну, между ног — кровь вперемежку со смазкой. Я вся пахну им, во мне — фантомные толчки, этого более чем достаточно, но прикосновение к коже его одежды все равно будоражит.

Выталкиваю из себя дурацкое:

— Спасибо.

Смотрю вокруг. Понимаю, что мы сделали это просто в предбаннике. Дурацком предбаннике ночного клуба. Вот так ты лишилась девственности, Юля, поздравляю. Маме что ли позвонить…

Сарказм не спасает. Жалость к самой себе подкатывает к горлу. Изо всех сил душу всхлип.

Не хочу смотреть на него. Объясняться. Ничего не хочу. Только уйти.

Делаю шаг навстречу и протягиваю руку.

— Можно мне вещи, пожалуйста, — звучу, как разбитый хрустальный бокал. Не очень.

Вместо того, чтобы облегчить мою участь, Тарнавский уводит руку с моими вещами дальше.

Заставляет посмотреть на себя.

Даже не подозревает, какой силы боль причиняет. Я вынуждена встретиться с абсолютно трезвыми, пронзительными и пронзающими миллионом лезвий глазами. Мои в ответ наполняются слезами.

Жмурюсь, услышав рубленное:

— Блять.

Он без слов берет меня за руку и ведет. Куда — даже не пытаюсь угадать. Вглубь кабинета.

Подводит к дивану (оказывается, тут был диван, а мы…), приказывает сесть.

Подчинившись, слежу, как направляется к мини-бару, достает оттуда воду, берет стакан и наполняет.

Вернувшись, протягивает.

— Пей.

Руки дрожат, в пальцах почти нет сил, но вариант «ослушаться» я не рассматриваю.

Действительно пью. Только под его взглядом это до чертиков сложно. Смотрю вниз — давлюсь. Запахиваю рубашку сильнее.

Я прекрасно понимаю, что он там и так все уже увидел и прятаться поздно, но накатывает запоздалый стыд.

На третьем глотке вода начинает вызывать тошноту. Пытаюсь отставить, но рука все так же дрожит.

Тарнавский шагает ближе, давит ладонью на стекло. Я снова вынуждена на него посмотреть. И снова при взгляде мне хочется плакать.

Губы дрожат, я их кусаю.

— Пей, Юля. И не плачь, — мужчина сам же кривится на своем приказе. Наверное, понимает, что… Это не от меня зависит. Прокашливается. Смягчается.

Я заторможено слежу, как садится на корточки у моих ног. Сжимает пальцами голые колени. Смотрит в лицо снизу-вверх.

— Если можешь, не плачь, — и уже не приказывает, а просит.

Я стараюсь. И успокоиться, и сделать хотя бы еще парочку глотков. Все же отдаю стакан, когда он начинает больно биться о зубы.

На сей раз Тарнавский забирает.

— Спасибо, — на мою благодарность никак не реагирует. Поставив стакан на столик, возвращается к моему лицу. Не просто смущает, а дотошно разглядывая. Душу вынимает. Ждет объяснений? Наверное. Но я… Блять, я не способна.

— Можно я уеду?

Спрашиваю у мужского голого плеча. На нем видны следы моих неумелых «ласк». Борозды от ногтей. Это так… Стыдно теперь.