Книга Преданная, страница 104 – Мария Акулова

— Да, я спешу. И я не могу, Вячеслав Евгеньевич. Извините, но…

— Смоги, Юля.

— У меня брат под домом сидит. Ключи одни. Там дождь. Мне нужно домой. Встретить его. Понимаете?

— Понимаю. А мне нужен нормальный костюм. Завезешь назад — свободна.

На языке крутится огромное множество слов.

После потери конверта мне страшно было смотреть ему в глаза. Теперь — не легко, но как-то… Тянет, что ли, окунуться в эту черноту.

Мне кажется, его зрачки сейчас почти слились с радужкой. Во взгляде — давящее к полу превосходство.

Он меня ломает. Поймал на крючок улыбок, харизмы, доброты, расположения, а теперь прогибает, подчиняя своей воле. Наказывает, даже не зная, что мой единственный косяк — это желание ему помочь.

В спальне снова смеются. Я слышу протяжное: «ко-о-о-отик, ты идешь ко мне?». Еле борюсь со рвотными позывами. Неужели ему нравится… Такое? И это точно не Лена. У Лены голос другой. Да и та бы вышла.

— Вас там… Ждут, — дергаю из пальцев вешалку. При соприкосновении кожи с кожей бьет разрядами тока. После — хочется поскорее помыть руки. Кто знает, где его пальцы сегодня бывали?

— В понедельник в восемь будь на месте. У нас с тобой много работы.

Мне казалось, предел отчаянного раздражение достигнут раньше. В реальности же — вот сейчас. Я в пятницу его предупреждала: брат приезжает. На понедельник вообще отпросилась. Он покивал. Мол, услышал. Без проблем. А теперь…

То ли правда не помнит. То ли делает вид.

Мечу глазами молниями. Он впитывает каждую запредельной чернотой.

— Вы…

— Что я?

Мне нужно снова отсчитать от одного до десяти и выдохнуть.

Ничего критичного не происходит. У каждого второго босс — самодур. Все терпят. И ты терпи, Юля. Терпи, детка. Чем-то это да закончится.

Я уговариваю себя, но не могу.

К коже липнет мокрое платье. Моя гордость маленькой холодной лужей стекла с зонта, подола и волос на его паркет. Я ношусь по городу, исполняя его прихоть, пока он живет свою единственную, полную блажи и грязи жизнь.

Не в силах сдержать раздражение внутри, выстреливаю им. Мой взгляд тоже бывает ярким. Язык — острым. На душе — гадко.

— Не удивительно, что у вас так часто менялись помощники. И врагов много.

Выталкиваю, зная, что пожалею.

Первый его ответ — улыбка.

Он шагает ближе. Наклоняется. Дыхание едет по моей щеке. Я хочу дернуться. Не чувствовать. Не реагировать. Но всего лишь закрываю глаза и сглатываю. Выдох щекочет мочку.

— Но тебе со мной лучше дружить, чем враждовать, правда же?

Я подаюсь назад. Тарнавский снова вырастает.

Смотрит на меня открыто. С улыбкой. Подмигивает.

По коже мороз от осознания, что я сделала героя из эгоистичного чудовища.

И пока я пытаюсь выбраться из окружившего вдруг болота, Тарнавский тянется за бумажником. Достает крупную купюру.

Я деньги еще не взяла, но от его действий уже тошнит.

— Для настроения, Юль. Деньги же тебе настроение поднимают, правильно? Ссориться не хочу. Сделай, пожалуйста…

Тарнавский толкает мне купюру. Я дергаюсь и разворачиваюсь.

Иду прочь, не оглядываясь. Какой смысл что-то отвечать человеку, которого интересуют только деньги?

Это его настроение легко купить, а мое испорчено окончательно.

В спину летит издевательское:

— Спасибо, Юль. Не забуду твою доброту, малыш. И бескорыстность.