Книга Невеста, страница 89 – Мария Акулова

— И мне противно, — шепчет. Опять трет руки. Мой взгляд сам собой скатывается. Я отлично помню свое состояние ночью. И ее поведение я тоже помню до мелочей.

Мы были не собой. А может быть наоборот — максимально настоящими. Самое темное в нас — это же тоже мы?

— Юля, — зову ее. Она снова смотрит в глаза. Я снова их узнаю. Порвать было бы честно. Мы попробовали. Мы запутались. Мы не справились. Дальше может быть очень больно и сложно.

Откуда я знаю, что меня не попаяет?

Откуда знаю, что не попаяет ее?

Дело же не в Кристине и долбоебе-Эдике. Точно так же, как в моем случае дело было не в наводке Айдара. Какую бы информацию до нас не доносили, ответственность за выводы несем мы. И за действия тоже.

Пока мы вместе — нам никто больнее не сделает, чем можем друг другу сделать мы. Это важно понимать. Из этого важно исходить.

— Я могу тебе всё показать. Просто… Чтобы ты не думал…

— А мне что тебе показать?

Я понимаю, что ее предложение рождено не столько желанием все починить, сколько сломленностью. Месть не удалась. Веры ко мне до конца все так же нет, но и желание уничтожить меня тоже прошло.

Уйти красиво хочет девочка моя.

Но своим вопросом в ответ завожу разговор в очередной тупик.

По глазам читаю: не знает.

— Ты прямо в постели просил что-то сделать… Это так ужасно было… — Не обвиняет, но я понимаю, что говорит правду. Контекст всегда решает. Ее контекст: мое потребительство ее преданности.

— Юля, — но я упертый. Я повторяю. Она несколько раз беззащитно моргает. Язык не повернется сказать, что заварила эту кашу. Я понимаю, что заварили ее мы. Еще и не сами, а с помощью. Но хлебать исключительно нам. Или вылить. Как решим. Я и она. Или, блять, все же мы. — Я тебя не использовал. — Произношу максимально ровно. Честно. Доходчиво. — И я тебе не врал. В то, что я ебаный взяточник, ты почему-то не поверила.

Смыкает веки. Не хочет пускать меня глубоко. Поранили. Запутали. И я, сука, злой до ужаса. И на нее тоже злой.

— Я знаю, что ты и так бы все делала. Юль…

Зову ее. Откликается. В глазах стоят слезы. Не скатываются. Она держится. И я держусь.

Давай договорим, малыш. Что уже терять, правда же?

— Ты три месяца просто так прикрывала мой судейский зад. Правда думаешь, мне надо было тебя трахать, чтобы контролировать?

Молчание звучит не менее красноречиво, чем ответ.

— Ты выбрала влюбиться в мудака, Юля, но не в долбоеба, поверь. Ты — мое слабое место. Чувствительное. Чем меньше о нас знали — тем легче мне было нас защищать. Ты, блять, не представляешь, как мне страшно за тебя. Как я ненавижу тебя туда отправлять. Каким уебком себя чувствую, зная, что ты из-за меня рискуешь. И, конечно, ни один Эдуард в душе не ебет, что между нами на самом деле. Никто не знает. Знаем только мы. Мне казалось, одинаково.

Она молчит. В глазах читается отчетливая боль.

И мне больно, поверь.

Мы вдвоем висим на волосинке. Да, малыш?

Что делаем? Рубим или карабкаемся.

— Я тебя трахал, потому что я тебя люблю, Юля.

Жмурится. Не так хотела, да? И я не так хотел. Прости.

— Я просил тебя раньше и прошу еще раз: всегда думай о последствиях. Всегда, блять, Юля. И я буду думать. Обещаю. Ты можешь собрать вещи. Если не веришь — я пущу. Но если спросишь, хочу ли, я отвечу, что нет. Мне сложно. Я пиздец какой злой. Я все еще хочу вскрыть твой телефон, дать в морду тому пиздюку, с которым вчера видел. Если ты думаешь, у меня в голове нет картинок, как ты изменяешь мне с другим — ошибаешься. Я сдыхаю, Юлька. Я нахуй сдыхаю. Но я хочу жить. И жить я хочу с тобой. Ты мне веришь?