Книга Моя тюрчанка, страница 333 – Степан Сказин

— Пирожки с картошкой и пончики с ванильным кремом – сегодня совсем свежие. А вот пирожки с капустой – не очень, с позавчерашнего дня лежат.

Я благодарил – и брал именно ту выпечку, которую рекомендовала Зульфия-апа; да еще стаканчик горького черного кофе. В ночь шатаний вокруг ограды «спецмедучреждения» я покупал в кафешке только такой невкусный кофе. Мне казалось (хотя это могло быть только иллюзией), что от такого кофе быстрее бьется сердце и проясняется в голове. Пристроившись за квадратным столиком, я неторопливо ел и, мелкими глоточками, пил. Зульфия-апа глядела на меня все с той же тихой улыбкой. Удивительно: эта – в общем чужая – женщина была так ласкова и предупредительна со мной. Если б я верил в буддийские перерождения, я бы решил, что она была в прошлой жизни моей матерью; либо я был немощным – трухлявым, как пень – отцом Зульфии, за которым апа самозабвенно ухаживала.

— Ты все надеешься, что из раскрывшихся железных ворот или через КПП «учреждения» к тебе выйдет твоя прекрасная Ширин?.. – спрашивала Зульфия-апа. От меня тетушка знала имя моей любимой.

Я молча кивал. А апа вздыхала:

— Безумец ты. Подлинный Меджнун. Ехал бы ты лучше домой. Заел бы хлебом с маслом кружку зеленого чаю – и лег бы спать. Мотаться по ночам вкруг ограды – чревато болезнями. Холодно, простынешь; температура, гляди, у тебя подскочит.

Деликатная апа не говорила мне прямо в глаза то, что я и сам в глубине души признавал: от моих что дневных, что ночных хождений под оградой «спецмеда» – нет, ровным счетом, никакой пользы. То, что я промочу ноги в луже – никак не повлияет на участь Ширин. Отдав милую в руки «скорой помощи», я будто отрекся от моей тюрчанки. Даже документами моей звездочки – паспортом и визой – завладел плюгавый докторишка. Государственные чиновники сделают с моей милой, что захотят – и не дадут мне отчета.

Иногда, когда кроме меня в кафешке не было ни посетителя (а ночью в бистро редко кого заносило), Зульфия-апа выходила из-за прилавка и, встав напротив меня и положив руки на стол, спрашивала:

— Ну что за девочка твоя любимая?.. Расскажи.

Говорить о Ширин, как знаток-ювелир перебирать самоцветы и жемчужины воспоминаний – было для меня каким-то горьким удовольствием, как распитие элитного алкоголя. Я охотно делился с тетушкой Зульфий историей о том, как увидел тоненькую и красивую, как цветок, девушку-тюрчанку за кассой такого же заведения, в каком работает сама апа. О том, как я не мог найти способ подступиться к столь восхитительной сияющей звездочке. Но однажды все-таки решился подойти и завязать разговор.

И сразу же в своем сумбурном рассказе я перескакивал к нашим с любимой прогулкам по лесопарку. О, Ширин и я знали там каждую аллею, каждую скамейку, каждое ветвистое дерево. Исходили все извилистые потайные тропинки, над которыми сплетались древесные кроны. А дальше я заводил речь о зоопарке, где мою милую позабавили бодающие друг друга овцебыки… Затем – спохватившись, что упускаю самое важное – принимался перечислять все почти сказочные достоинства моей девочки. Ширин так красива и обаятельна. Она всегда казалась мне хрупкой пунцовой розой, хрустальной куколкой, маленьким глазастым котенком – кого хотелось оберегать, защищать, заслонять от всех ветров.