Книга Моя тюрчанка, страница 324 – Степан Сказин

Но я – тупица и трус – сделал все ровно так, как не надо было делать. Я не дал нам с милой ни умереть, ни жить. Я сдал любимую медикам-каннибалам. Это почти то же самое, как во время войны бросить раненного товарища в лесу: мол, за кустиками враги тебя не заметят. Если моя девочка и скончалась на железной койке в палате «спецмедучреждения» – я об этом никогда не узнаю.

А если моя девочка выжила?.. Это тоже не станет мне известно. Я могу сколько угодно гадать, подбрасывая монетку: решка – моя милая жива, орел – умерла. Но у любимой будут все основания возненавидеть меня и проклясть страшным проклятием. Потому что я нарушил ее волю. Я не дал моей девочке покинуть этот недобрый мир.

Мне дурно становилось при одной только мысли о том, через какие адские муки Ширин придется пройти в «спецмеде». Ее могут сколько угодно пичкать опасными «экспериментальными» препаратами, вызывающими тяжелые побочные эффекты – от головной боли (как будто забивают в череп гвоздь) до приступов животного страха и галлюцинаций. Кормить будут всякой гадостью – супом из потрохов сдохшей курицы (хорошо хоть, что не из дождевых червей) и чуть ли не хлебом из опилок. Потому что уважающая себя либерально-демократическая республика не выделит сколько-нибудь серьезный процент бюджетных средств на питание «инородцев», «не-граждан», «унтерменшей», которые завтра или послезавтра будут депортированы на родину.

Но кошачий корм на обед – еще не самое худшее бедствие. У меня кровь стыла в жилах, стоило лишь подумать о том, как будут обращаться с Ширин надзиратели и медбратья. По слухам с мигрантских интернет-форумов: младший персонал «учреждений» – почти сплошь расисты, неонацисты, бонхеды с бритыми головами и в шипастых ботинках. Отморозки нарочно устраиваются в «спецмеды», чтобы вдоволь поизмываться над «нерусями». А государство… А что государство?.. Оно не только закрывает глаза на националистические безобразия, а платит выродкам нехилую зарплату; раза в четыре больше, чем какому-нибудь учителю музыки. В «спецмедучреждениях» правительству нужны не заботливые волшебники – врачеватели тела и души – а кусачие сторожевые бульдоги. И сколько раз эти псы с хлещущей из пастей пеной надругаются над моей девочкой – изнасилуют, а следом изобьют до крови?.. Мне хотелось реветь, как огретому кнутом быку; руками и головою биться об пол – и рыдать, рыдать.

Из спецмеда мою милую – сломленную, растоптанную, униженную – доставят под конвоем на вокзал. И посадят на поезд, в особый вагон «для лиц, нарушивших миграционный режим» – как это называется на языке бюрократии. Такие вагоны еще красят в синий цвет, чтобы вагоны, выделенные под «людей второго сорта», «преступников», «нерусских», отличались от зеленых вагонов, в которых дремлют под стук колес пассажиры из числа добропорядочных обывателей.

Поезд тронется, пронесется за окном вокзал. Далее поплывут заборы и ограды, а потом – заснеженные поля и леса. Но Ширин всего этого не увидит: в тесноте под завязку (как мешок – картошкой) набитого народом вагона трудно пробиться к окну – особенно хрупкой девушке.

Это принципиальная политика известного своим гуманизмом расейского государства: ни лишней копейки на «нелегальных мигрантов». В синих вагонах нет лежачих мест, нет столиков. Можно только сидеть на длинной скамейке, бедро к бедру с соседом. Туалет на весь вагон – один; даже не два. И прорваться туда – еще надо постараться. Размять конечности можно только во время остановки в промежуточной точке на пути следования поезда.