Книга Моя тюрчанка, страница 225 – Степан Сказин

Деревья за окном горбили стволы, как бы от жалости ко мне, и тянули скрюченные узловатые ветки к серым небесам, точно молились за меня. Ха!.. А мне какому богу бить земные поклоны, если поп не окунал меня в чан с водой, а мулла не отхватил ножом мою крайнюю плоть?.. Иногда плывущие плотным стадом облака роняли мелкий камфарный снег. Присыпанные белым порошком, черные деревья в окне еще больше походили на костлявых страдальцев. Думалось: это несчастные люди, заколдованные ведьмой, но и в древесном обличии сохранившие всю тоску и боль человеческого сердца.

Я сидел на кухне, пил кофе, бессмысленно листал свои персидские сказки, лишь иногда останавливая взгляд на цветной картинке. Да то и дело обращал глаза к деревьям, которые были немыми свидетелями моих терзаний. Время от времени я поле моего зрения влезал треклятый календарь, превращенный моим воображением в подлинного монстра. Ощерившись, он выкатывал в мою сторону налитый кровью глаз размером с нехилое яблоко и, с вкрадчивыми интонациями змея-искусителя, спрашивал: «Ну что, дружок?.. Не хочешь подсчитать, сколько дней у нас осталось до четырнадцатого февраля?».

Я обхватывал голову руками. Зажмуривался, как от яркого луча прожектора. А с моих дрожащих губ еле слышно слетало:

— Нет. Нет. Нет.

В школе я не очень дружил с математикой. Даже таблица умножения не очень-то отпечаталась в моем мозгу. А сейчас я вовсе готов был проклясть цифры – и арабские, и римские. И заодно вымарать из памяти, что в году триста шестьдесят пять дней и двенадцать месяцев; напрочь выбить из головы, как пыль из старого матраса, названия дней недели, от понедельника до воскресенья.

Потому что я боялся случайно глянуть в календарь и «на автомате» подсчитать, что до роковой даты – четырнадцатого февраля – ровно столько-то дней. Можно даже проверить, загибая пальцы, как изобретающий арифметику троглодит: да, ровно столько.

Люди могут более или менее радоваться жизни – солнцу, птичкам, удачным покупкам со скидкой в супермаркете – потому что не знают, когда умрут. Собственное существование на веселой Земле представляется человеку бесконечным. Во младенческом возрасте беспечного счастливчика занимает только молоко, щедро льющееся из материнского соска; потом – друзья по песочнице и игрушки; в юности – противоположный пол; во взрослом возрасте – работа, работа, работа, не позволяющая думать ни о чем другом; в старости – посиделки у подъезда да внуки. Блаженному дураку просто некогда поразмыслить о конечности своего бытия. Он ложится в гроб, как в постель, как в люльку.

А у нас с Ширин есть нами же намеченная роковая дата. Точно карп, выгребающий плавниками против течения, мы отважились поступить не так, как все. Мы сами выбрали, при каких условиях и когда умереть. Если виза Ширин аннулируется раньше, чем моя милая трудоустроится – моя девочка еще при жизни окажется мертвой. В том смысле, что будет поставлена вне общества, вне закона. Нелегал в славной унитарной Расее – точь-в-точь прокаженный в средневековой Европе или чандал в старой Индии.

Что нам тогда останется?.. Только проявить собственную волю. Своими же руками положить конец веренице наших дней. Если этот жестокий мир нас не принимает, то и мы отказываемся принимать этот мир. Мы жили – вопреки всему любя друг друга. Так же, любя друг друга, мы вместе навсегда закроем глаза.