Книга Загадочная история Аллана Уэйна, страница 2 – Рита Хоффман

Стиснув зубы, я терпел тряску и неприятный запах в салоне. Пейзаж за окном тоже не радовал: пожелтевшие пустыри, изломанные, облысевшие черные деревья и серое небо, грозящееся вот-вот разразиться ливнем. Если город, в который меня отправили, выглядит так же, то я сойду с ума быстрее, чем выпадет первый снег.

Пальцы сами нашли медальон, выскользнувший из-под воротника. Я горько усмехнулся, поглаживая знакомую гравировку. Вот и все, что осталось от моей матери, Оливет Тиррелл, – жалкий кусок вряд ли драгоценного металла с символом, который был не то гербом, не то плодом скудной фантазии ювелира.

Однажды мать просто сбежала, бросив и меня, и Оскара. Сейчас, повзрослев, я понимал, что жить с нашим отцом, человеком властным и суровым, было нелегко, но тогда, в семь лет, ее предательство едва не убило меня. Оскару исполнилось всего четыре года, он ничего не понимал, и сама концепция предательства была ему незнакома. Счастливый!.. Я же прошел все стадии принятия неизбежного: рыдал, ждал мать у окна, порой засыпая на подоконнике, устраивал истерики и в конце концов слег с лихорадкой. Никто не мог мне помочь, доктора разводили руками. Но – кто бы подумал? – меня исцелили другие женские руки.

Минерва появилась в нашем доме неожиданно. Отец представил ее как свою жену, и нам с братом пришлось смириться с этим. Показать характер я не успел – заболел, сил на шалости и козни не осталось. Именно Минерва выхаживала меня, словно птенца, выпавшего из гнезда и сломавшего крылья. Она варила бульоны и терпеливо кормила меня, она читала на ночь сказки, она меняла компрессы. И я вдруг ожил.

Женские руки способны вернуть желание жить даже тому, чье сердце опустошило предательство.

С тех пор для меня не было другой матери – только Минерва. Она научила меня шить, достойно вести себя и разбираться в столовых приборах. Если отца и возмущало мое участие в «женских» делах, он этого не показывал – должно быть, боялся, что я снова слягу с неизвестной хворью.

Последний вечер перед моим отъездом вышел напряженным: вся семья собралась за большим столом, но в столовой висело молчание. Я поглядывал то на Минерву, то на брата, а на отца старался не смотреть. В тишине был слышен только хруст крутона, который он ел, макая в луковый суп. Все мы оставались на своих местах только ради Минервы: каждый из нас по-своему любил ее и не хотел огорчать, устраивая сцену.

Отец никогда не понимал, зачем мне семинария, к тому же католическая. Ему казалось, что я его предал: он собирался оставить мне свое дело и уйти на покой – так сказала Минерва в одну из наших тихих бесед. Мне было больно это слышать, но идти против себя я не хотел.

И вот я здесь – в богом забытом унылом месте, готовлюсь стать частью прихода Нейквилла и «набраться опыта у хорошего наставника». По крайней мере, именно так сказал отец Карелли, вручая мне документы.

Меня перестало трясти, кеб обступили высокие деревья, тянувшиеся друг к другу кронами – над дорогой нависал удивительный яркий купол. От красоты захватило дух, я открыл окно, чтобы получше разглядеть буйство красок, и ветер тут же растрепал мои неприлично отросшие волосы. Смахнув темную прядь со лба, я улыбнулся водителю в зеркало заднего вида, но тот лишь бросил на меня полный раздражения взгляд и попросил поднять стекло.