Книга Моровое поветрие, страница 49 – Рита Хоффман

— А в птицу я обращаться смогу? – спросила она. – Как ты, Чеслава.

— Это вряд ли, – ответила та, ковыряя ногтем в зубах. – Другой дар у тебя, на мой не похожий. Да и в зайца тоже вряд ли обратиться сумеешь.

— В зайца?

Ярина не успела договорить, а на месте Чеславы уже заяц сидел, да не простой: черный, с красными глазами, еще и трехногий. Попрыгал он на месте, принюхался – и в кустах скрылся.

— Как ловко это у нее выходит! – восхитилась Ярина.

— Не завидуй. Лучше уж ничего не уметь вовсе, чем в зверя проклятого обращаться, – мрачно сказала Душица. – Видала, страшный какой? То-то же. Каждый, кто увидит его, сразу поймет, что это черт.

— Черт?

Душица вздохнула, расправила юбку на коленях.

— Есть твари такие, в которых только двоедушники обращаться могут. Трехногий заяц тот же. Не ведьмовская это сила, а чертовщина поганая.

Она сплюнула на землю, покачала головой, и столько горечи в ее словах было, что Ярине жаль подругу стало. Душица переживала за сестру: болело ее сердце, но поделать она ничего не могла.

— И не излечить Чеславу?

— Как же ты души ее разделишь? Нет, дело это невозможное. Так и будет скитаться по свету, пока боги над ней не смилостивятся. Дураки все яблоки молодильные ищут, все жить вечно хотят, но не знают, что не дар это, а проклятие. Я помру, сгниет моя плоть, сойдет с костей, а Чеслава продолжит по земле ходить. И никто не знает, сколько еще ей отмерено.

Ярина взглянула на Чеславу, сидевшую под деревом. Та уже вернула себе человеческий облик, грызла что-то, вся перемазалась. Безобидной казалась, но Ярина уже поняла, что под личиной странноватой девицы скрывается существо особое, непостижимое умом.

— И много таких, как она, по свету ходит?

— Кто ж его знает, – ответила Душица. – Я таких не встречала больше. Она нас с сестрами таким вещам научила, о которых мы и не слышали никогда. Говорит, что обучали ее колдушки старые, давно в Навь ушедшие, но если спрашиваешь ее, когда это было, то она плечами пожимает, мол, не помню. И сдается мне, что действительно не помнит об этом, как и о том, когда родилась и сколько с тех пор времени минуло.

— Тяжелая у нее судьба, – с жалостью сказала Ярина. – Выходит, всех она пережила: и батюшку с матушкой, и возлюбленных, и друзей.

— Потому и не привязывается ни к кому она. Знает, что мы все к матушке сырой земле вернемся, а она дальше жить будет.

— Но как же получилось, что какой-то мужик ее обидеть умудрился? – спросила Ярина.

Душица посмотрела на Чеславу, та насторожилась, вытерла руки грязные о подол и на коленях подползла к Ярине.

— Хотела я для сестер дом создать, – сказала Чеслава неожиданно уверенным, звонким голосом. – Чтобы никто не смел дурно к ним относиться, чтобы почитали их, уважали. Повидала я многое за жизнь свою долгую: и земли далекие, и королей, и ханов, и дома высокие, и деревья с листьями огромными, но знаешь, что везде одинаково? Жестокость человеческая.

Взгляд Чеславы ясным был, незамутненным, в нем светился острый ум. Ярина засмотрелась, утонула в омуте ярких глаз, слушала колдушку затаив дыхание.

— Нас живьем закапывают, вбивают колья в груди белые, сжигают, к столбу привязав. Нам иглы под ногти загоняют, топят, морят голодом.

— Неужто везде так к колдушкам относятся? – тихо спросила Ярина.