Книга Горькая рябина, страница 97 – Василий Оглоблин

— Чего зеньки вылупил? Гляди ослепнешь. Хороша Маша да не ваша. Проходь, проходь, не замай, мени треба ще стыдное место помыты, бо надуло у дорози.

И бесстыдно поставив свою красивую, полную, словно выточенную ногу на скамью и намылив вехотку, начала свирепо тереть то место, куда надуло у дорози.

— Халява, – зло пробурчал надзиратель, проходя мимо, – небось у нас жирок-то хохлацкий быстро спадет.

— Халява и е, – огрызнулась Ольга, – хромова, товар – що треба. А яки ж це чоботы без халяв, навроде ваших з свинячой шкиры.

И звонко расхохоталась.

Марина даже позавидовала Ольге, хотя никогда никому не завидовала и знала с пеленок, что зависть – дурной порок, а значит и грех. Живет Ольга как-то бездумно, все ей трын-трава, ничто ее не тревожит и не беспокоит, ничто не волнует, прожила день – и слава Богу, и о любви она говорит с цинизмом и пошло: какая еще любовь, мой офицерик-фашист подарочки подносил мне дорогие, шубы, меха, платья вечерние, золотые безделупки, в казино и в ресторан водил, поил, кормил, а я платила, известно, чем женщина платит, только и всего, вся любовь. Таким бесстыдным и подлым легче жить на свете. Но Марина, сама не понимая почему тянулась к ней, старалась церкаться поближе к Ольге и очень боялась, что их где- то, на каком-то этапе пути могут разлучить. И вот теперь, помывшись от души, стояла около Ольги, ждала, чтобы идти дальше непременно рядом, чтоб не разлучили.

Помывшись и облачившись в грубую тюремную форму, все четверо в сопровождении надзирательницы пошли попарно по гулким и сумрачным бутырским коридорам.

— Стой! – приказала надзирательница в черной форме со строгим аскетческим лицом и сухими строго поджатыми губами и заскрежетала огромным ключом в замочной скважине.

Открыв дверь, заглянула в бумажку.

— Калиновская и Белолик пожалуйте сюда, а вы – дальше.

Впустила в камеру и закрыла двери. Гопот удалился. Марина чуть не вскрикнула от радости: вместе с Ольгой, не разлучили. С Ольгой ей как-то легче, она боевая, она в обиду не даст.

Камера была битком набита женщинами. Минуту-две длилось тяжелое молчание. Сотня с лишним глаз изучающе рассматривали вновь прибывших. Марина и Ольга оглядывали камеру: в передней стене, рыжей от потеков было большое квадратное окно с толстыми узловатыми решетками, закрытое снаружи щитом из матового стекла. На полу стояли деревянные раскладушки, в углу распространяла зловоние гигантская параша, в дверях глазок и форточка, через которую не открывая дверей, надзиратель может отдавать распоряжения. И свыше полусотни женщин, молодых, старых, худых, полных, красивых, безобразных, густоволосых и остриженных наголо.

— Что ж, проходите. С новосельем стало быть, глухим хриплым голосом сказала вышедшая на средину камеры толстая коротконогая женщина с одутловатым припухшим лицом и мешками под маленькими бесцветными глазками в народе называемыми простоквашными, – раскладушек свободных нет, на полу поваляетесь. Кто такие и откуда? Я – староста камеры. Звать Мария Федотовна. Кличка – Бомба. Прошу любить и жаловать. Законы у нас строгие.

— Из Полтавы мы. Я – Ольга Белолик, – отрекомендовалась Ольга, бывший директор ресторана. Посадили за крупную растрату. А подружка моя Марина Калиновская – политическая. За измену родине. Здоровеньки булы, як у нас на Полтавщине говорять.