Книга Горькая рябина, страница 64 – Василий Оглоблин

Выслушав его, Палеха долго молчал, барабаня пальцами по столу и бросая на Николая короткие пронзительные взгляды.

— Говоришь, к нам шел. А как бы ты нашел нас, если бы не подвернулись случайно мои хлопцы?

— Язык до Киева доведет. Люди бы подсказали.

Палеха усмехнулся.

— Логично мыслишь: люди бы подсказали. То село, в котором свалила тебя болезнь Будищем называется и, считай, все жители села в моем отряде. Кто рыбу в Днепре промышляет для отряда, кто разведку ведет, кто хлеб печет и горилку гонит. Со взрывчаткой и взрывным делом не знаком?

— Откуда? Я же на летчика учился, а не на сапера.

— Ладно, хлопче, зачисляю тебя в отряд. в диверсионную группу. Оружия у меня нет. У нас каждый добывает себе оружие и боеприпасы в бою.

— Можешь идти спать в землянку к тем хлопцам, с которыми приехал, к Олесю Рябоклячу.

— А где я их найду?

— Часовой есть. Спросишь Рябокляча. Правы хлопцы, успели мне шепнуть что парень ты славный и не робкого десятка, мне такие позарез нужны. А то у меня не партизанский отряд, а богадельня или детский сад, одни бабы да ребятишки.

— Благодарю за доверие. Можно идти?

— Иди, хлопче, как тебя?

— Николай Радченко.

— Иди, Николай, отдыхай. У меня в гражданскую друг был Радченко. Убили. Выпей перед сном горилки и пройдет твоя болезнь. Врача у нас нет, лечить некому.

Так началась для Николая Радченко жизнь в партизанском отряде Палехи, залечившая на время саднящую боль в сердце и затмившая сам образ Марины. Первый и второй дии он пролежал на нарах в землянке, не поднимаясь и пил только горячий чай. На третий день выглянул и ахнул, пораженный красотой окружающего пейзажа, небольшая поляна в распадке трех покрытых густым разнолесьем гор была залита ярким, уже повернувшим на весну солнцем. В подошвах гор было вырыто с десяток землянок, низкая штабная изба, срубленная из толстых сосновых и еловых бревен была окружена вековыми дубами, так и неосыпавшими осенью богатую листву с величественных крон. Около землянок горели костры, у которых суетились бабы и девки, а вокруг бегала детвора.

"И правда не партизанский отряд, а детский сад, – подумал он, усмехаясь, – а кто же с немцами воюет, кто поезда под откос пускает и взрывает мосты? Неужели только те три парня, которые приезжали к Оксане за хлебом и горилкой и которые так заботливо ухаживали за ним пока он был болен?"

И действительно население этого небольшого и совершенно небоеспособного отряда состояло не из народных мстителей, как он себе представлял, а из ответственных партийных и советских работников, орденоносцев, актива окрестных местечек и сел с семьями, которые не боролись с оккупантами, а прятались от них. И только иногда отважные хлопцы, попавшие в отряд после бегства из лагерей военнопленных и окруженцы сорок первого года нападали на немецкие обозы, одиночные машины, связных мотоциклистов из ловко устроенных засад на единственной дороге, идущей из Черкасс в Канев. За такие нападения расплачивались всегда местные жители окрестных сел. На майданах неделями раскачивались повешенные заложники и неделями не утихал в селах бабий вой по "бо зназ за що пострадавшим". Партизаны же исчезали в непроходимых лесах и всегда оставались безнаказанными, с них как с гуся вода.

Лагерь партизан был так искусно расположен в распадке между гор, так естественно были замаскированы багатыми кронами дубов, грабов, ясеней и ольхи и самим ландшафтом их норы, вырытые в подошвах гор, что даже с бреющего полета с самолетов невозможно было заметить что-либо подозрительное, поэтому и не было ни одной попытки немцев прочесать дремучие леса, уходящие к непроходимым Ирдынским торфяным болотам, куда совсем не ступала нога фашистского солдата.