Книга Горькая рябина, страница 51 – Василий Оглоблин

— Милый мой! Ты так устал. Один без шофера ездил в такую даль по такой скверной дороге и погоде. Прости меня за мои темные мысли, прости пожалуйста, я так ждала тебя.

— Прощаю. Там не батюшка, а Кудеяр-разбойник. Двухметрового роста, в два раза шире меня в плечах, лапищи как лопаты и голос словно колокол на Иване Великом. Лукав и жаден, еще не венчал, а уже выклянчил полтысячи. И живет по-барски. Дом – полная чаша, а хныкает как нищенка: приход мал, доходов нет, только от покойников. У него и выпил ромку водки, правда, водки чудесной – старки. Я такую в первый раз попробовал. Ну и о чем же вы договорились?

— Тридцать первого декабря в шесть часов вечера он нас обвенчает.

— Так это же совсем скоро.

— Да, осталась неделя. Завтра к портнихе, шить венчальное платье, фату и все необходимое. И в новый год мы с тобой станем мужем и женой. Кончилось, милая, твое девичество, золотая пора жизни. Кончились твои забавы. Будешь ты бабой, станешь рожать детей, стирать пеленки и петь колыбельные песни над люлькой. Нет, нет, ты никогда бабой не станешь, ты всегда будешь обаятельной, притягательной, желанной и любимой. Всегда! У нас будут замечательные дети, красивые и умные. Мальчик и девочка.

— Спасибо, милый! А если… Ах, не буду об этом.

— Обвенчаемся без излишней помпезности, тайно, никого лишних, ты, я и шаферы, от меня будет наш Отто. А ты возьми свою лучшую школьную подругу. Отец Василий очень опасается, чтобы не случилось огласки, он хотя и большой, и грозный, а в душе трусилка, он ведь может лишиться прихода и сана.

— Отчего же, милый?

— А оттого, что он не имеет права венчать католика с православной, это запрещено законами церкви.

— О, Боже мой!

Марина задумалась. Ее соболиные брови сомкнулись в переносье, в веселых глазах сверкнула боль.

— И все против нас, нашей любви, и война, и различие вер. Но все равно, любовь моя, это будет настоящее венчание?

— Глупенькая моя, конечно настоящее. Бог-то ведь для всех един. А в свою книгу поп запишет меня тоже православного вероисповедания.

И вдруг весело рассмеялся.

— Ты чего, милый?

— Представляю, как, в эту святую ночь будет богодуховский поп отец Василий служить ночное бдение, ведь он за нашей с ним трапезой выпил один не менее литра разных водок: украинской с перцем, старокиевской, старки, Ерофеича, и еще каких-то крепких настоек и сьел целую курицу и массу прочей снеди. Крепко живет богодуховский поп. Весело, должно быть, будет гудеть его густой бас в нетопленной с прошлой зимы ветхой церкви, где молился перед походами еще Богдан Хмельницкий. А ты чем занималась?

— Тебя ждала, молилась, украшала елку, скучала.

Вилли посмотрел на часы.

— Поскучай, милая моя, еще немного, а я съезжу за нашим Отто. Встретим Рождество Христово опять вместе.

— И скрипка опять будет?

— Обязательно.

— Ты ведь быстро?

— Не более четверти часа. Он уже ждет меня. Я обещал заехать за ним в девятнадцать.

Рождество Христово встретили торжественно, как ни разу не встречали до этого. Это было самое счастливое Рождество в жизни Марины. И не один и не сто раз, вспоминая эту ночь, плакала Марина под сатанинский вой заполярной пурги, плакала горько и тайно, спрятавшись подальше от людских глаз, тайно потому, что в наш жестокий и кровавый век в зачерствевших и отравленных ядом лжи и неверия в людских душах чужие слезы вызывали не жалость и милосердие, а неприязнь и злобу.