Онлайн книга «Горькая рябина»
|
Политрук автоматически, даже не поняв цели вопроса, показал. — Вот на этой. Раздался веселый пьяный хохот. — Ма-ла-дец. Ах, какой ты ма-ла-дец, комиссар, хохотал Борода, его круглое как пивная бочка брюхо волнообразно колыхалось, – ах, и молодец, комиссар. Уставы Красной армии знаешь великолепно. Экзаменовать не стану. Лишняя трата времени. Политрук понял, что сделал роковой промах и лицо его покрылось известковой бледностью. — Так кто же ты на самом деле? Иван Иванов или Рахум Куперман, Янкель Каневский или Ипик Киевский? — Иванов, – мрачно ответил пленный. — Снимай, сука, штаны. Да побыстрей шевели холеными пальцами. Пленный стянул дрожащими пальцами брюки. — Сав-сем-м-м ма-ла-дец, – опять захохотал Борода. – Господа, знакомьтесь, красный комиссар жид Иванов. А и много же вас развелось Ивановых, Сидоровых, Петровых, Уманских, маневских, Чигиринских, Харьковских на Руси святой. Надо поубавить. В темную! — Господа, пойдемте порадуем полковника, что в сеть попалась довольно крупная рыба. Но полковник уже был пьян встельку и спал на продавленном диване, испуская такой храп, что жалобно ныли оконные стекла. И новый день в лагере начался на свет, ни заря. Еще и восток не заалел, а весь лагерь стоял на плацу. Был лютый мороз, какого в этих краях не бывало от века. В остекляниваемся воздухе висел густой колючий туман. Над колоннами колебался жидкий парок от дыхания тысяч людей. Первым повесили политрука. Простая эта процедура была уже отработана, времени много не заняла. Сук на столетнем осокоре был толстый, крепкий, веревки с него не снимались, только теперь их было уже три. К дубовому чурбану добавились две табуретки, они тоже не убирались, стояли тут же под стволом, теперь на них были высокие шапки снега. И осокорь был теперь нарядным, торжественным, весь в серебристом инее. Второго после короткой, но внушительной душеспасительной проповеди Бороды пороли того тщедушного солдатика с веснущатым лицом, который выдал политрука. — В притчах Соломона сказано, – начал Борода, поглаживая свою пышную бороду, – не замышляй против близкого твоего зла, когда он без опаски живет с тобою, г-м-м, г-м-м, а в десяти заповедях господа нашего Иисуса Христа сказано: не послушествуй на друга твоего, то есть не донеси, не предай. Коммунист? Парень еще сильнее стал буро-веснущатым, выпучил на Бороду водянистые глаза. — Бог с вами, что вы? Кабы я был коммунистом, рази выдал бы своего комиссара? — Все равно из большевистского отродья. Иуда. Только у большевиков такой закон – предавать ближнего. Стукать, доносить, наушначать как Павлик Морозов, предавший отца своего и ставший большевицким святым. — Пощадите, паны-братья, я же как лучше хотел, политрука выдал. — Предал товарища комиссара, – уточнил Борода, – он посмотрел на однорукого гауптмана и переводчика. Гауптман что-то буркнул, – за предательство сто пятьдесят палок. — Панове, пощадите, помилуйте, я ж думал, как лучше, думал, что в награду кусочек хлеба дадите, я так слаб телом, немощи одолели, я не выдержу, я помру… — Чем слабее тело – тем крепче дух, – внушительным тоном ответил ему Борода, усмехаясь, – ты же русский; а Иваны все стерпят. А ну покажи русский дух. Притащили топчан, ворох толстых березовых прутьев, сорвали с парня штаны, уложили на топчан, два дожих полицая посвистели в воздухе прутьями, пробуя ловко ли гнутся и крепки ли, третий полицай держал ноги, чтобы не сучил ими, и нанесли на худое тошее тело бурого цвета первые два удара с потягом. Парень вздрогнул всем телом как плохо сваренный студень и дико, пронзительно взвизгнул по-поросячьи. Рубци на пояснице посинели, быстро набухая кровью. Борода с ухмылкой считал: |