Книга Горькая рябина, страница 175 – Василий Оглоблин

— А, сестричка. Как вы кстати зашли. Я должен вам что-то сказать. Очень важное.

Марина присела. Привычным движением взяла его холодную руку, нащупала пульс.

— Я должен вам это сказать. Вы должны знать. Кто знает, может быть я ночью умру. Нет, не ночью, утром, еще до нашего прихода. Я приметил что легочники и сердечники умирают всегда в четыре часа утра, с разницей плюс, минус пять минут. Поэтому я решил сказать вам. Сегодня же. Ибо не хвались завтрашним днем потому, что не знаешь, что он принесет.

Он поднял выше голову, подтолкав под нее подушку, чтобы можно было смотреть прямо в глаза Марине. На высоком красивом лбу выступила испарина и к виску прильнул тонкий локон его белокурых волос.

— Говорите, Боря. Я вас внимательно слушаю, хотя мне очень не нравятся ваши разговоры о смерти. Выкиньте их из головы.

— Не выкидываются, сестричка. Понимаете, для поэта очень важно любить. Любовь питает его творчество. Любовь для поэта – это то же самое, что солнце и влага для цветка.

— Да, я когда-то, где-то читала об этом.

— Совсем не обязательно, любят ли его, отвечают ли ему взаимностью, важно, чтобы любил он. Об этом с древности на протяжении многих веков говорит вся мировая поэзия. Любовь окрыляет поэта, дарит ему вдохновение. Происходит дивное чудо: когда поэт любит – вдохновение не покидает его, он уподобляется божеству, сердце его исходит нежными и искренними стихами как дождевая туча исходит обильным и благодатным дождем и поит исстрадавшуюся, иссушенную зноем землю. Так истинная поэзия, рожденная большой и чистой любовью поит людские души.

Его волнение передалось Марине. Она понимала ради чего был затеян этот разговор. И ей стало жалко его, такого доброго, такого нежного и красивого, почти совсем еще юношу и такого несчастного.

— Надеюсь, вы, милая сестричка, понимаете, о чем я говорю?

— Да, Боря, понимаю, – тихо ответила она и слезы навернулись ей на глаза.

— Я люблю вас, – почти прошептал он, – вы моя первая любовь.

— Не надо об этом, Боря, – умоляюще посмотрела в его глаза Марина, – я не могу ответить вам взаимностью, если бы даже и хотела этого. Мое сердце занято. Я люблю другого.

— Но ведь его нет. Он погиб.

— Мертвых, Боря, любят сильнее и вернее, чем живых. Спасибо вам. Вы добрый, вы умный, вы чистый. Я благодарна вам за вашу любовь. Но не будем больше об этом. Поправляйтесь. Вы еще встретите на своем пути достойную вас и будете любимы. Вас нельзя не любить. Извините, мне надо сдавать дежурство. До завтра.

И тихо удалилась.

Сдав Нелли Васисильевне пост, она по обыкновению зашла в коморку главного врача проститься. Александр Леопольдович был чем-то расстроен. Большие роговые очки были вскинуты на лоб, а взгляд задумчиво устремлен в одну точку.

— Не могу понять, для чего свозят к нам со всех присков трупы. Мы не морг, а больница, где лечат, а не хоронят. Представьте себе, Марина Николаевна, привезли сейчас с прииска Штурмового полуживого человека с расплющенной грудной клеткой, переломанными руками и ногами, с разбитым черепом. Попал в обвал. Для чего его привезли? Он и до утра не доживет. У нас и без этого смертность угрожающая, а тут извольте принимать покойника. Где же у них здравый смысл и элементарная логика? Вот идемте, взгляните. И скажите мне на милость, от чего его лечить? И чем лечить?