Книга Горькая рябина, страница 17 – Василий Оглоблин

— О! – воскликнул гость, кладя на скрыню футляр со скрипкой, – шойне медхен.

С трудом согнул в поклоне свое квадратное туловище, приложил жирные влажные губы к протянутой белой ручке.

— Майор Отто фон Ленц.

И забегал глазами по хате, потирая пухлые короткопалые и розовые ручки, залпом выпустил дланную фразу на своем громком гортанном языке и рассмеялся булькающим смехом.

— Что он сказал? – спросила Марина у Вилли.

— Он сказал, что впервые в жизни имеет честь быть гостем в русской семье, что он представлял себе все по-иному, курная печь, телята и поросята, грязь и вонь, и что ему все здесь очень нравится, нравится чистота и рушники на стенах и на иконах, особенно нравится мадемуазель Марина и, разумеется, ее не менее очаровательная мать.

Внимательно выслушав перевод друга и кивая в знак согласия своей квадратной головой, он опять весело засмеялся, расшаркался перед Екатериной Павловной, поцеловал ее руку, заглядывая ей в глаза.

— Зеер гут!^[1] – шумно выдохнул толстяк, опять потирая руки и с порога оглядывая накрытый Екатериной Павловной в большой светлой комнате рядом с комнатой квартиранта стол, застланный белой льняной скатертью с кистями. Стол был уставлен закусками и бутылками. Майор опять залпом выкрикнул длинную фразу. Марина вопросительно посмотрела на Вилли.

— Он сказал, что более изысканно не накрывают столы в лучших ресторанах его родной Вены. Теперь он верит в знаменитое русское гостеприимство.

Выслушав непонятную ему речь друга, майор добавил.

— Их бин хундер.^[2]

— Он сказал, что голоден.

— Сейчас, батюшка, накормим, – заторопилась Екатерина Павловна, вынимая из духовки и ставя на стол возле каждого прибора горшочки с жарким, накрытые румяными сочнями, – а опосля и вареников наших отведаете.

Все сели за стол. Мариня рядом с Вилли, майор – напротив. Мать сесть за стол отказалась.

— Мое дело хозяйское, мне надо ухаживать за гостями, вареники варить. Вилли откупорил бутылку коньяка, налил себе и майору, вопросительно посмотрел на Марину.

— Нет, нет, я ничего не пью.

— Немного. Пригубите только.

— Нет, нет. Ни капли.

— Хорошо. Я ставил в ящик бутылку зоненкосте, что по-русски означает солнечный поцелуй. Чудесное вино из лучших сортов рейнского винограда, вино для прекрасных созданий. Уж его-то милая Марина выпьет. Она не будет обижать нашего гостя и меня тоже.

— Мама, где у нас ящик с вином? – обратился Вилли к матери.

— А в кладовухе. Принести?

— Я сам, я сам.

И вернулся с бутылкой сухого рейнского вина. Налил в ромки Марины и Екатерины Павловны.

— Мамаша, ваша рюмка. За счастье и мир в этом доме, за здоровье наших милых дам!

Марина пригубила и, улыбнувшись Вилли, выпила всю рюмку.

— Мама, это кисло-сладкий, очень приятный напиток, вроде нашего морса.

Майор посмотрел рюмку на свет, притворно сморщился, выплеснул в рот и подозрительно посмотрел на горшок.

— Вас ист? – указывая глазами на горшки, спросил майор.

— Отведайте, отведайте, узнаете, что, – рассмеялась мать, – не бойтесь, не отравлю. Это наше украинское блюдо – жаркое в горлочках с сочнем. Майор откусил кусочек розового поджаренного сочня, громко хрумкая, сжевал, закатил бараньи глаза под лоб, понюхал парящий и испускающий аромат горшочек.

— О, шмаккгафт!^[3]

И с удивительной быстротой стал опустошать горшочек, вытирая с буграстого лба обильно выступающий пот.